Рубрика: Рецензии

• The Kandy-Kolored Tangerine-Flake Streamline Baby
• Перевод с англ. М. Кондратьева
• СПб.: Амфора, 2007
• Переплет, 480 с.
• ISBN 978-5-367-00388-8, 0-330-26525-3
• 7000 экз.

Сборник эссе о бурлящих шестидесятых под претенциозным названием «Конфетнораскрашенная апельсиннолепестковая обтекаемая малютка» — первое творение Тома Вулфа, репортера “Springfield Union”, “The Washington Post” и “The New York Herald Tribune”, получившего за восемь лет до выхода этой, по мнению Курта Воннегута, «превосходной книги от гения», докторскую степень по специальности «американистика» в Йельском университете.

С тех пор (а дело было в 1965 году) мир существенно изменился: отзвучали, отгремели и отправились в историю “The Beatles” (разумеется, Вулф не обходит вниманием их первые американские гастроли), многократно сменилась капризная мода (Вулф никогда не отказывает себе в удовольствии исследовать наряды тогдашних модниц), появились новые силуэты автомобилей (о «железных конях» Вулф пишет много и подробно — почти с замиранием сердца, как настоящий американец или экстремальный гонщик), многократно мутировала массовая и элитарная культура (чего стоят смелые сравнения кричащего послевоенного лас-вегасовского гламура с версальским барокко Людовика XIV!). Но не спешите говорить о чужеродности и архаичности материала, который изысканное перо Вулфа витиеватыми росчерками перебросило в наш век. Многое из того, что Америка пережила сорок с лишним лет назад, мы переживаем только сейчас. Только вот своего Тома Вулфа у нас нет.

Валерий Паршин

• The Butterfly
• Перевод с англ. В. Прянишниковой, Е. Будаговой
• СПб.: Крылов, 2007
• Переплет, 288 с., ил.
• ISBN 5-9717-0371-4, 978-5-9717-0371-6
• 4000 экз.

В поиске немнимых крыл

Всякий духовный опыт (при том, конечно, условии, что он не является коммерческой уловкой) — явление настолько интимное и не тривиальное, что выразить его средствами обыденного языка бесконечно сложно. Потому-то и появилась некогда притча, универсальный для всех культур малый дидактико-аллегорический литературный жанр, готовый вместить в себя и морально-религиозное поучение, и приближение к тайне Бытия, и пророческое предвидение Грядущего, и мистическое оцепенение перед мерцающей Истиной.

Наш век, кажется, был до сих пор беден на притчи, но вот эхо блеянья того самого барашка, которого просил нарисовать Маленький принц, и шума крыльев «невыдуманного Джонатана-Чайки, который живет в каждом из нас», долетело-таки из столетия двадцатого в новое тысячелетие.

Итак, недетская сказка «Бабочка» (в оригинале «The Butterfly: A Fable» — «Бабочка: сказка [притча])» — притча XXI века, история о поиске храброй (а стало быть, незаурядной) крошкой-гусеницей «своего питательного растения», поедание которого позволяет стать бабочкой (то есть достичь духовного совершенства).

То, что на пути героини встречаются опасные и безобидные, глупые и мудрые насекомые и животные (и многие из них философствующие), вполне ожидаемо. То, что героиня извлекает из различных (и, разумеется, непростых) ситуаций бесценный опыт (на то и притча) — тоже. Так что же может явиться неожиданным?

Для крошки-гусеницы в ее путешествии оказывается самым сложным определять (а стало быть, избегать) не опасное, а — мнимое. Не зря постмодернисты некогда придумали туманный, но своевременный термин «симулякр» («образ отсутствующей действительности, правдоподобное подобие, лишенное подлинника, поверхностный объект»). При трактовке этого термина в широком смысле мы сразу же обнаружим в сказке по крайней мере два симулякра. Это симулякр цивилизации (изолированный от мира-Леса Шелковый Дворец, в котором гусеницы имитируют бабочек, наряжаясь в костюмы с крыльями, не способными поднять их в небо, и производят для своих каждодневных нужд муляжи вещей), и симулякр духовного сообщества (Храм Блох, возглавляемый лжебабочкой, в котором под видом духовных практик происходит обезличивание и порабощение, а то и уничтожение тех «избранных», кто прошел «посвящение»). Крошка-гусеница покидает Шелковый Дворец, чтобы попасть именно в Храм Блох. Попадает, и… мнимая ценность и того и другого становится для нее очевидной. У чайки Джонатана таких проблем не было, но это было в прошлом веке.

Что еще более-менее неожиданного? История обходится без тривиального happy end’a, но не имеет столь же тривиального трагического финала. Храбрая крошка-гусеница добирается до истинной сущности многих и многого прежде, чем до нее добираются чьи-то клешни и зубы. А вот почему часть повествования ведется пауком-гуманистом и как это повлияло на ход событий, вы узнаете сами, даже посчитав эту рецензию симулякром.

Валерий Паршин

• I beati anni del castigo
• Перевод с итал. Н. Кулиш
• М.: Текст, 2006
• Переплет, 192 с.
• ISBN 5-7516-0636-1
• 3000 экз.

Эксгумация юности

Этот роман швейцарской писательницы увидел свет в 1989 году и в течение пяти следующих лет был удостоен двух литературных премий. Роман-взросление — так можно было бы сказать об этой книге и поставить ее в один ряд с «Историей одного детства» Е. Водовозовой, «Записками институтки» и «Записками гимназистки» Л. Чарской. Можно было бы, да не всегда точными будут найденные совпадения. Героини всех этих книг воспитываются в некоем учебном заведении, институте благородных девиц или женской гимназии, где девочки словно проходят обряд инициации, их учат уму-разуму, а также премудростям ведения домашнего хозяйства и умению держаться в обществе. Но если русские институтки и гимназистки открыты миру, готовы к общению, с ними вечно происходят какие-то курьезы, то воспоминания героини книги Йегги скорее похожи на произнесение заупокойной речи возле склепа, где покоится ушедшая юность. У русских девочек наблюдается единство группы, либо они объединяются в стайки, на худой конец — дружат против кого-то. Здесь каждый сам по себе (во всяком случае, главная героиня и Фредерика, предмет ее обожания). Если и существует общий сговор молчания, так только против негритянки, дочери президента африканского государства, которому была оказана слишком большая почесть при приеме «новенькой» в интернат. Возможно, одна из причин разобщенности в том, что воспитанницы говорят на разных языках,— предполагается, что так им будет проще осваивать иностранный.

Пансион в Аппенцеле — один из этапов, героиня живет в нем после одного подобного учреждения и перед другим таким же. Она учится по настоянию матери, живущей в другой стране, а еще потому, что так выстраивается ее биография в соответствии с представлениями отца, с которым она видится только на каникулах и с которым ей почти не о чем говорить. Девушка вспоминает о годах, проведенных в воспитательных заведениях — по сути, о лучших днях своей жизни,— но это скорее расцарапывание раны, которой не суждено зажить. Тление и омертвелость, старение и могильный холод сквозят с первой страницы и взрастают надгробными крестами в конце книги. То ли это предчувствие будущего, то ли такое повествование созвучно с мировосприятием героини, которая получает удовольствие от боли, страдания, ревности, добровольного отказа от собственного счастья и т. д.

Пансионская жизнь тянется бесконечно долго, и доступный другим самый обыкновенный мир за стенами становится для воспитанниц долгожданной мечтой. А пока девушки учатся «надевать маски», подчиняться, отвечать улыбкой на отказ, говорить общие фразы. Двойная жизнь проявляется в следующем: каждая уважающая себя воспитанница должна создать свой образ, индивидуальную манеру говорить, ходить, смотреть. Это возможность существовать на своей территории, особенно когда приходится подчиняться внешним незыблемым правилам (например, ночевать в корпусе для маленьких, если воспитаннице еще нет 15 лет). В пространстве, где все выстроено по единой системе, можно лишь предпочесть прогулку по окрестностям утреннему сну, выбрать область своих интересов (будь то французская литература или немецкие импрессионисты), строить мечты (мечтать) о будущем (балы, семейный уют или уединение), а также решить, что лучше: общение или одиночество. Если выбрать «объект» не удается, приходится завоевывать его расположение. Происходит тайная битва за внимание не мужчин (это мир внешний, и рассказ о тамошней любви может восприниматься как выдумка), а женщин: учительницы, ученицы, покровительницы и подруги. Это тонкая грань влюбленности, с которой неизбежно сталкиваются юные барышни, предоставленные друг другу, оказавшись в замкнутом пространстве. Один из предметов, который постигают девушки вне учебной программы,— обожание, но порой оно граничит с фетишизмом, а покровительство может оборачиваться рабством.

Так, героиня романа упорно добивается расположения недоступной, отстраненной и во всем безупречной Фредерики. При том, что ей это удается, вечно недостижимая Фредерика всегда оказывается на шаг впереди, и не только в пансионе, но и после его окончания, в «большой» жизни. Временным помешательством, затмением и безудержным праздником врывается в этот мучительно созданный союз рыжеволосая красавица Мишлин. Чтобы потом так же безболезненно упорхнуть. Фредерика молча ушла в тень, и только отдалившись от нее, а потом расставшись с ней, героиня понимает, что потеряла самое дорогое в своей жизни. То, что с легкостью было обретено, с легкостью теряется. То, что мучительно завоевывалось, тянет и тяготит всю жизнь.

Героине не было жаль расставаться с сокурсницами, с учителями, с пансионом. Но памяти угодно сохранять лица тех, кто не был дорог, тогда как даже имя может стереться. Имя Фредерика переводится как «рассказ», и героине чудится, будто это она водит ее рукой. Но это заблуждение, тень из счастливого несчастливого прошлого. Потому что супруги — владельцы пансиона погибли в катастрофе, вместо самого пансиона — клиника для слепых, а Фредерика находится в доме для душевнобольных. Остались воспоминания и одно поразительное открытие: детство заканчивается тогда, когда начинают сбываться обещания.

«Читаешь четыре часа, а вспоминаешь всю жизнь»,— так сказал об этом романе И. Бродский, некогда, в счастливые / несчастливые годы, близкий друг семьи Йегги.

Ярослава Соколова

• Juan Jose Arreola: Obras
• Перевод с испанского А. Казачкова, В. Капанадзе, Е. Хованович, Н. Теплова, Э. Брагинской, Н. Ванханен, Ю. Гирина
• СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2007
• Переплет, 392 с., ил.
• ISBN 978-5-89059-110-4
• 2000 экз.

Поэтические зарисовки Хуана Хосе Арреолы

Трудно писать о рассказах и стихах человека, которого считал учителем сам Борхес и другом которого был сам Рульфо. Наверное, именно из-за того, что я знала об этом заранее, Арреола понравился мне намного больше, чем оба знаменитых мэтра.

Рассказы Хуана Хосе Арреолы причудливы, воздушны и печальны. Во многом они напоминают рассказы Кафки, но в них больше юмора и изящества. Читая их, вы не почувствуете вселенской значимости происходящего. Все истории похожи на загадочные арабески или абстрактные театральные постановки.

Арреола помещает своих героев в полуфантастическое пространство между небом и землей, где время и место смутны и неопределенны, и при этом читателя не покидает ощущение иллюзорности вымышленного мира: он ждет разгадки, соприкосновения с реальностью, как у Борхеса, или выхода в иной, безусловно волшебный мир, как у Рульфо. Этого не будет. Арреолу не особенно интересуют эффектные сюжетные ходы, он создает атмосферу и настроение, а не структуру развития событий. Хороший пример такого стиля письма — рассказ «Паучиха».

Сюжет прост — главный герой покупает в ярмарочном балагане паука-птицееда. На трех страницах он рассказывает о том, как паук поселяется в его доме и какой дикий суеверный ужас охватывает хозяина при мысли о постоянном присутствии мохнатого чудища. С самого начала очевидна связь между любимой женщиной главного героя, Беатрис (почти Беатриче), и паучихой. Развязкой истории служит признание персонажа в том, что неотступные мысли о пауке вызывают в нем те же чувства, что и давние мечты о Беатрис. И все. У читателя остается только воспоминание о некоей иррациональной темной страсти, остром и пугающем переживании фрейдистского толка.

Достоинства этого миниатюрного рассказа — его напряженная эмоциональность, изысканный стиль и умелая игра с привычными образами и сравнениями. Пожалуй, то же можно сказать обо всех рассказах Арреолы: он развивает традиционные темы — Бог, дьявол, природа мужчин и женщин — при помощи традиционных же образов и приемов.

Например, в рассказе «Чудесный миллиграмм» он предлагает последовательно развернутую аллегорию «общество — муравейник», причем в описании муравейника очень быстро становятся заметными «человеческие» черты. Эффектное крушение муравейника по вине культа «чудесного миллиграмма», нарушившего порядок жизни маленького сообщества,— один из многочисленных примеров, в которых выражается напряженное отношение Арреолы к религии.

Каждый сюжет, каждый набросок, который предлагает нам Арреола, предполагает в своей основе живое личное переживание. «Я всегда и во всем автобиографичен — даже если я говорю о Вавилонии! Все написано и напитано токами моей собственной жизни, моей кровью, моей сверхчувствительностью»,— говорил в своих интервью сам писатель. И это действительно чувствуется в каждом его безупречно выверенном слове. На мой взгляд, именно это выгодно отличает его от бесстрастного Борхеса и дает совершенно новый, более свежий взгляд на европейскую прозу латиноамериканского происхождения.

Любовь Родюкова

• A Spectacle of Corruption
• Перевод с англ. И. Нелюбовой
• СПб.: Азбука-классика, 2007
• Суперобложка, 448 с.
• ISBN 978-5-91181-298-0
• 10 000 экз.

Короли и римейки

Лондон, 1721 год. Уже известного нам по первому роману Д. Лисса «Заговор бумаг» благородного бандита Бенджамина Уивера, бывшего профессионального кулачного бойца, зарабатывающего теперь выбиванием долгов, частным сыском, возвратом похищенного/пропавшего и проч., отправляют в казенный дом по облыжному обвинению в убийстве профсоюзного, как сказали бы сейчас, лидера докеров. И это несмотря на то, что на суде в защиту Уивера выступает, в частности, его злейший конкурент на «коллекторском рынке» и по совместительству большой негодяй Джонатан Уайльд (также известный нам по первому роману), которому, казалось бы, сделать гадость — сердцу радость. В ночь перед казнью Уивер бежит из тюрьмы — судья, вынесший несправедливый приговор, ухитрился не заметить, как прямо в зале суда какая-то веселая красотка передала тому отмычку и напильник. Перешедший на нелегальное положение Уивер пытается разобраться со всеми этими странностями и выяснить, из-за чего это с ним так, собственно. И выясняет, в частности, что стал разменной фигурой в большой политической игре накануне первых британских всеобщих выборов, в каковой игре помимо видимых миру партий тори и вигов рубятся также подпольные сторонники некогда свергнутой королевской династии, агенты Папы Римского, влиятельные коммерсанты и проч.

«Я принялся изучать политику, начав с посещения Флит-стрит, где я приобрел несколько популярных газет. Но о политике мне удалось узнать намного меньше, чем о собственной персоне, так как я обнаружил, что не было более популярной темы, чем Бенджамин Уивер. Наши британские газеты считают своим долгом осветить популярную тему, и каждый писака полагает ниже своего достоинства разделять чье-либо мнение, поэтому меня не должно было удивить обилие статей обо мне. Я и ранее встречался с подобными журналистскими эскападами. Однако я был поражен тем, с какой свободой использовалось мое имя и как мало правды было в тех статьях. Человек испытывает странное чувство, когда его превращают в метафору.

Каждый из авторов использовал меня как средство выразить собственные политические убеждения. Газеты вигов сокрушались, что такой ужасный преступник, как я, смог совершить побег, и клеймили проклятых якобитов и папистов, которые помогли мне сбежать. Виги изображали меня бунтовщиком, составившим заговор с самим Претендентом, дабы убить короля, хотя детали заговора упоминались лишь вскользь. Даже мне, человеку неискушенному в политике, было ясно, что виги пытаются превратить возникшее затруднение в политическое орудие».

Как и первый эпизод о похождениях Б. Уивера — лихо. Интрига закручена крепко, герои превосходно выписаны — особенно главный, которому сочувствуешь, симпатизируешь, за которого переживаешь — без чего качественная беллетристика, как известно, вообще немыслима. В тексте, представляющем собою мемуары Уивера, масса смачных подробностей о лондонском быте первой четверти XVIII века. И вот еще какой бонус для отечественного читателя. Уивер — некрещеный еврей, а значит, он, вольный творить что угодно в коммерции и частной жизни, лишен, согласно тогдашнему британскому законодательству, всех политических прав. Не имея, в частности, возможности избирать и быть избранным, Уивер, однако, чтобы выжить и восстановить свою репутацию, должен разбираться в политике не хуже профессионалов. Такая вот вздорная дамочка эта политика — тебе, может, и нет до нее никакого дела, и не интересуешься ты ею категорически, но она зато в любой момент может живо заинтересоваться тобой. И тут уже не отвертишься.

А все ж роман испускает гораздо меньше феромонов, чем «Заговор бумаг». И дело не только в том, что повторение — мать скуки. В конце концов, кроме главного героя и места действия, общего у «Ярмарки коррупции» с первым романом немного. Дэвид Лисс знает много слов и вполне умеет ими пользоваться, и с материалом, судя по всему, проблем нет,— но у него довольно скоро кончились сюжеты: вся история представляет собою очередной апгрейд «Графа Монте-Кристо». Правда, понимаешь это, только перелистнув последнюю страницу. Вот уж действительно, автор — король римейков. Но король. Но римейков.

Сергей Князев

• Magic for Beginners
• Перевод с англ. Э. Войцеховской, А. Веденичевой
• М.: Гаятри, 2007
• Переплет, 352 с.
• ISBN 5-9689-0082-2, 978-5-9689-0082-1
• 5000 экз.

Американские небылицы,
или Фэнтезийное чтиво

Американская обыденность, конечно, отличается от нашей, но уже значительно меньше. Главным образом потому, что фундаментальная ценность всякой развитой демократии, коммерческая массовая культура, теперь есть и у нас, причем далеко не всегда местного разлива. Спорить о том, насколько это хорошо или плохо в контексте глобальной геополитики, я здесь не берусь, но то, что многое в пресловутом «западном образе жизни» стало понятнее, сомнений уже не вызывает. Что говорить, вовремя второй сборник новелл Келли Линк всплыл на нашем книжном рынке — с ходу по очертаниям иноземную субмарину уже не опознаешь, а ведь были времена…

Что-то темнит критик, скажет, вероятно, читатель; при чем же тут американская обыденность, если всплывшая посудина относится к классу фрик-фэнтези? Это скорее НЛО (в смысле — UFO), то есть представитель совсем иного мира. Разве не ускользает раз и навсегда все мало-мальски обыденное в постмодернистском перебирании бусин Glasperlenspiel [«Игра в бисер» — роман Германа Гессе.] новеллы «Пушка»? Неужели не очевиден выход за рамки любой обыденности (и здравого смысла) в новелле «Кошачья шкурка», сумасбродной страшилке в лучших традициях Петрушевской и Липскерова? Это же типичные небылицы с поправкой на эпоху!

Так-то оно так, отвечу я, но это справедливо лишь по отношению к двум из девяти новелл. А что у нас в остальных? В первой новелле «Волшебный ридикюль» обыденность является контрастирующим фоном для воспоминаний Женевьевы, повествующей о своей бабушке Зофье Суинк, якобы (а может, и правда) таскающей в ридикюле родную деревню из славного далекого Бальдезивурлекистана. Далее, с устранением героя-повествователя, в остальных новеллах происходит гнетущее всасывание читателя в водоворот тупой, выхолощенной каждодневности, крепко приправленной дешевыми во всех отношениях сериалами и рекламой.

Поэтому во второй новелле «Хортлак» появление зомби картонно и бесцветно. Само слово «зомби» у Келли Линк звучит столь же тускло, как бренды газированных напитков и шоколадных батончиков. Нет никаких зомби, нет никаких чудес, есть только фирменное «нудное повествование в настоящем времени», от которого в горле очень скоро появляется привкус искусственного кофе. Все педантично описываемые действия героев новеллы бессмысленны и скучны в той же мере, что и произвольные выдержки из англо-турецкого разговорника (и почему не англо-албанского?).

Разумеется, в новелле «Чрезвычайные планы по борьбе с зомби» нет никаких планов в принципе, а ничем не оправданное появление Росомахи, героя фильма «Люди Икс», воспринимается как глупая реклама, прерывающая ближе к концу не менее глупый сериал. Но это еще ничего, в восьмой новелле «Магия для начинающих» этот сериал выплескивается наружу и придает «нудному повествованию» какой-то свербящий мозгодробильный эффект. Если это фэнтези, то Walther и Glock [Производители оружия]  — башни-близнецы Международного торгового центра.

В четвертой новелле под названием «Каменные звери» и вовсе нет ничего, кроме суеты, за которой плохо спрятано желание автора написать что-нибудь такое вычурное (собственно перевод слова “freak”), когда нет вдохновения, но есть проблемы с недвижимостью. Попытка показать читателю свою виртуозность в кройке фабулы («Я хочу, чтоб рассказ был о добре и зле, о настоящей любви, а еще чтобы он был смешным… И никаких выкрутасов вокруг нарративной структуры») в последней новелле «Спи-засыпай» не слишком убедительна: если в процессе чтения и захочется заснуть, то уж точно без этой пресной книги под подушкой.

Вот не было бы никого, кроме авторов сериалов и Келли Линк, вот тогда… Но не судьба, мы и в советские времена не только Джека Лондона, но и Роберта Шекли читали.

Вот только-только начинаешь читать седьмую новеллу «Великолепный развод»: «Жил-был человек, чья жена была мертвой…», и избавиться от образов анимационного фильма маэстро Бартона (Tim Burton) «Мертвая невеста» (“Corpse Bride”) совершенно невозможно — даже когда, зевая, захлопываешь книгу, так и не узнав, развелись живые и мертвые или нет. И что характерно, как-то и узнавать не особенно хочется.

Конечно, может так сложиться, что поживем мы еще в глобальном пространстве, и любой «ненормальный ход какого-либо естественного процесса» (одно из значений слова “freak”) покажется вполне нормальным. И гений Келли Линк расправит целлофановые крылья в лучах неонового солнца. Только как бы нам забыть все, что мы уже под маркой «фэнтези» употребили с приятственным бурчанием желудков и умов?

Валерий Паршин

• Die Schwierigen oder J’adore ce qui me brûle
• Перевод с нем. С. Ромашко
• М.: Текст, 2007
• Переплет, 304 с.
• ISBN 978-5-7516-0549-7
• 3500 экз.

«Наше бытие быстротечно, как один день…»

Сильнее всего этот роман ассоциируется с утонченной трагической фигуркой на камине или с бокалом вина, предназначенным для смакования на балконе с витыми перильцами. История, заключенная в книге, является изысканной прелюдией к суициду главного ее героя, художника Рейнхарта, и длина истории равна почти всей жизни последнего. Конечно, есть еще и другие персонажи, дела, обстоятельства… Есть две женщины, Ивонна и Гортензия, есть муж Ивонны, в свое время прыгнувший в пропасть от безумной любви пополам с отчаянием (Ивонна ушла от него), есть дети: и убитые еще во чреве матери, и рожденные от «греха» гувернантки с мясником, и родные, желанные — здоровые, красивые и молодые. Есть нарочитая изысканность пространных реплик, некоторые изюминки в духе Павича («Она курила и за мгновение, пока стряхивала пепел, старела на несколько лет»), а то и вовсе сюрреалистические зарисовки, как, например, такое вот описание фотографии: «…тощая девушка присела на корточки в саду и, заразительно смеясь, играла с крупной собакой — самой собаки на фото не было видно, виднелась только ее тень на ослепительно белой стене». Есть чувственные пейзажные этюды, уколы меткой авторской наблюдательности, безмолвные эмоциональные взрывы… И тем страннее на этом горько-сладком фоне смотрятся редкие чудовищные, но с художественной точки зрения вполне оправданные эпизоды вроде описания забоя свиней — верх ошеломляющей откровенности, вопль из полуразмозженной головы, потоки крови и нечистот (Пазолини бы восхитился). Это книга из тех, которые позволяют нам получить от чтения едва ли не тактильные ощущения. Она хороша для тех, кто не прочь оценить по достоинству прекрасный перевод, хороша для размышлений, для выписывания цитат в альбом и для получения наслаждения от книги как от художественного произведения; несомненно, роман подойдет в качестве аперитива тем, кто привык искать утешения в Набокове. Автор легко переселяется из сознания одного героя в сознание другого, обнажая перед нами их чувства, стремления и помыслы «изнутри», а читатель порхает вслед за ним, как бабочка, присаживаясь на плечо Райнхарта, Гортензии, Ивонны, глядя на происходящее едва ли не их глазами. «Нет ни начала, ни конца. Все повторяется, ничто не возвращается»,— и даже когда книга закрыта, прочитанная, послевкусие еще долго дает о себе знать.

Надежда Вартанян

• Перевод с япон. А. Мещерякова, С. Смолякова
• СПб.: Гиперион, 2006
• Переплет, 384 с.
• ISBN 5-89332-123-5
• 1500 экз.

Рассказы для одиночек

Понятие «японская классика» у людей (особенно плохо ее знающих) может ассоциироваться с полным набором стереотипов — самураи, гейши, якудза, призраки, харакири, банальности с буддийской или синтоистской окраской. А на самом деле все гораздо интереснее, понятнее и ближе западному человеку. На то ведь она и классика, чтобы не замыкаться в границах одной культуры и не оставаться пленницей стереотипов вроде только что названных.

Лучшие японские писатели как раз и добиваются того, чтобы, не изменяя традициям и культурно-бытовым реалиям Страны Восходящего Солнца, быть понятыми и оцененными и в других странах. Мори Огай, Сосэки Нацумэ, Рюносуке Акутагава, Ясунари Кавабата… Замечательный сборник Кавабаты «Рассказы на ладони» — как раз очередная иллюстрация этой истины.

Самураи, гейши и даже призраки у Кавабаты, впрочем, присутствуют. Но писатель совсем не стремится эксплуатировать «японскую экзотику», не спешит превращать особенности своей страны и культуры в лишь по необходимости присутствующий фон повествования. Зачастую лишенные сюжета, его рассказы являются изысканными, поэтическими и при этом укорененными в повседневной жизни зарисовками. Использование мифических элементов, вплетение в ткань повествования снов и некоторой доли мистики (в рассказах «Бессмертие», «Змеи» или «Лилия») не становятся самоцелью и лишь искусно сплетаются с реализмом, как сказки и сны сплетаются с нашим обычным существованием, для которого они зачастую просто необходимы. Объединить же эти рассказы, создававшиеся в 20–60-е годы прошлого века, можно общей темой неразрывной связи красоты и печали.

Полагаю, даже несогласные с идеей постоянства такого союза задумаются о нем после прочтения «Рассказов на ладони». Кавабата избегает сентиментальности, никого не пытается убедить в своей правоте, но оттого его позиция, подкрепленная незаурядным талантом, становится только понятнее. Красота, ускользающая от человека, красота, оставшаяся только в воспоминаниях, недостижимая, утерянная,— словом, красота, приносящая грусть, свою вечную спутницу. Рассказы Кавабаты, например «Любовница нищих», «Белые носочки», «Белый конь», да и многие другие из этого сборника, дают возможность прочувствовать это единение. Или откройте «Серебряную монетку». Все эмоции, что так часто посещают нас, когда на глаза вдруг попадается предмет, напоминающий о безмятежном, но безвозвратно ушедшем прошлом, любимых людях, которых нет рядом, сконцентрированы писателем на нескольких страницах выдающегося рассказа, одного из лучших в литературе послевоенной Японии.

Читатель, который втянется в неспешный, но завораживающий ритм «Рассказов на ладони», найдет в них свои истории. Это тоже характерно для Кавабаты. Да, описываемые им ситуации пережиты многими, но каждый пережил их по-своему, оттого и у Кавабаты увидит что-то свое, личное. Именно эта индивидуальность восприятия создала немало проблем для кинематографистов. Экранизаций Кавабаты много, но только в некоторых удалось подобрать ключ к творчеству писателя (например, Масахиро Шиноде, режиссеру фильма с программным для Кавабаты названием «С красотой и скорбью»). Ясунари Кавабата был и остается автором для одиночек, а не для массового читателя.

Иван Денисов

• The Affair
• Перевод с англ. Е. Сбитневой
• М.: Мир книги, 2007
• Переплет, 296 с.
• ISBN 978-5-486-01103-0
• 5000 экз.

Очередной роман о кризисе среднего возраста. Действующие лица те же: преуспевающий муж, заеденная бытом домохозяйка-жена, сексапильная любовница. Жена подозревает мужа и собирает улики, роясь в его вещах; любовница мечтает выйти замуж; безвольный муж мечется между двумя женщинами и не знает, что делать. Внутренние монологи героев полны трагизма, никто не может сделать решительного шага, читать невыносимо скучно… Особенно раздражает неубедительное и занудное описание «бизнеса» мужа, но от него никуда не деться, ведь с любовницей он встречается как раз на работе.

Автор пытается оживить свое действо при помощи двух приемов: во-первых, каждая глава заканчивается, как в сериале, «на самом интересном месте»; во-вторых, роман разделен на три части, в каждой из которых предлагается версия событий с точки зрения одного из героев. При этом все повествование в целом все равно ведется от третьего лица, поэтому «точка зрения» героя оказывается весьма условной. Видимо, претендуя на оригинальность, Диллон в точности повторяет все реплики героев во всех трех частях. Чтобы порадоваться такому тонкому ходу, главное — пропускать мимо ушей бесконечные ремарки о моделях мобильных телефонов.

В общем, все безнадежно. Диалоги пошлые и банальные, чувства юмора нет и в помине, моралистичная развязка портит эффект от описаний бурного секса на офисном столе. Намного хуже, чем «Дневник Бриджет Джонс», хуже, чем «Дьявол носит Prada», и не идет ни в какое сравнение с «Моей жизнью на тарелке» Индии Найт.

Любовь Родюкова

• Tre metri sopra il cielo
• СПб.: Лимбус Пресс, 2007
• Переплет, 352 с.
• ISBN 978-5-8370-0461-2
• 3000 экз.

Голубым по розовому

Ах, ах, до чего неожиданный сюжет: барышня и хулиган. Буржуазная чистота уступает обаянию приблатненного гормона.

Это же счастливый сон — потерять невинность и предрассудки в шикарно меблированной канаве, с неотразимым подонком. Зато какое печальное пробуждение: предрассудки никуда не делись, подонок же мчится на верном своем супермощном мотоцикле в ночь — одинокий, несчастный, опасный. На самом деле, в глубине души, вообще-то хороший, только разочарованный буквально во всем. Но как бы то ни было, она выйдет за другого, за благополучного, предпочтет, конечно, стабильность. Не бывать левретке за борзым: жизнь, как известно, жестче. См., например, романы «Обрыв» и «Как закалялась сталь». Только пожиже, пожиже, еще пожиже влей.

Для неуспевающих семиклассниц. И потом, бывают же ночные дежурства: у больничных, скажем, санитарок,— а некоторые женщины работают в вооруженной охране.

Так вот им райское наслаждение от «Лимбуса». Этот начинающий синьор Моччиа, даром что разменял пятый десяток, пишет просто как гений чистой красоты:

«Ладонь скользит вдоль спины вниз, вдоль ложбинки, до края юбки. Легкий подъем, начало сладостного предвкушения. Он останавливается. Два углубления рядом заставляют его улыбнуться, как и ее более страстный поцелуй. Ласкает ее дальше. Движется вверх. Останавливается на застежке, чтобы раскрыть наконец тайну и не только ее».

«Эластичная ткань легко отходит, рука тут же шмыгает туда — и сразу же оттуда…»

То есть исключительно мягкое порно.

Самуил Лурье