Анне Биркефельдт Рагде. Раки-отшельники

  • Издательство Livebook, 2012 г.
  • «Раки-отшельники» — роман о перипетиях человеческих отношений. Когда раскалывается диковинная раковина, нет больше одиночке покоя и уюта, и оголенные и беззащитные отшельники вынуждены восстанавливать связи с ближним своим, пытаться понять и принять его — и свое семейное родство. И так уцелеть в океане жизни.
    Писательский голос Анна Рагде, ее интонация трогают сердца даже самых скупых на эмоции читателей. «Раки-отшельники» — это сон, в конце которого не помешает поплескать в лицо холодной водой и всмотреться в зеркало: не герой ли романа вернет взгляд?
  • Перевод с норвежского Веры Дьяконовой

Так рано она никогда не просыпалась. Просто лежала в темной спальне и прислушивалась к звукам, доносящимся из его комнаты. Сначала безжалостный звонок будильника, который тут же заткнули. Вероятно, он проснулся раньше и дожидался звонка. Значит, времени — половина седьмого. Потом пару минут стояла полная тишина, а затем тихо открылась дверь и так же тихо закрылась, после чего такие же приглушенные звуки раздались из ванной. Он знал, что в доме чужие люди, и не хотел шуметь. Ведь так он их воспринимал. Чужие люди, которые здесь не к месту, приехали, мешаются, лезут не в свое дело. Нарушают привычный, заведенный порядок вещей.

Она совсем не знала отца. Вообще не представляла себе, какой он. Как он выглядел в молодости, в детстве или в ее нынешнем возрасте. На хуторе не было ни одного фотоальбома. Словно она неожиданно перенеслась в самую середину чужой истории. Но сегодня она уедет и снова погрузится в собственную историю. Об этом она и думала, лежа в кровати, что надо уехать, пока она толком с ним не познакомилась. Она знала только крестьянина, разводившего свиней; который с удовольствием запирался в свинарнике; который необычайно оживлялся, рассказывая о повадках свиней, о поросячьих шалостях, об опоросе и кривых роста. Только в свинарнике она его себе и представляла, там он был на месте, в загаженном комбинезоне, наклонившийся к загону, чтобы почесать двухсотпятидесятикилограммовой свиноматке за ушком, светясь всем лицом и улыбаясь скотинке.

Она слышала, как он пустил струю в унитаз, приглушить звук ему не удавалось, сколько бы гостей у него ни было. Она слышала звук последних капель, слышала, как он спустил воду. Зато шума воды в раковине не последовало, только дверь открылась и закрылась, и он тихо спустился на кухню. Там, она слышала, он набрал воды в кофейник, очевидно, в старую, вчерашнюю гущу. Потом все стихло.

В тишине она изо всех сил пыталась представить себе свою квартиру в Осло: картины на стенах, книги на полках, стеклянную плошку с синими шариками для ванны на краю раковины, пылесос в слишком узком стенном шкафу, мигающий автоответчик, когда она возвращается домой с работы, корзина грязного белья, стопка старых газет прямо перед входной дверью, древняя жестяная банка, за которой она тщательно следит, наполненная ржаными крошками, пробковая доска с оборванными билетами в кино и фотографиями собак и их хозяев. Она пыталась все это себе представить, и ей даже удалось. Чему она очень обрадовалась. Но она так и не узнала его. Не знала, от кого она уезжает. Со свиньями она и то ближе познакомилась.

Послышался скрип входной двери и его шаги в сенях, она нащупала мобильник на ночном столике и включила его. Времени было без десяти семь. Она дождалась стука захлопывающейся за ним двери свинарника, а потом выскочила из-под одеяла в ледяной холод комнаты, схватила одежду и пошла в ванную одеваться. Она кралась так же тихо, только намного быстрее его старческой походки. В ванной остался его запах. Было холодно, тепло шло из единственного источника — маленького обогревателя над зеркалом. Она мыла руки и рассматривала лицо, душ принимать не хотелось, лучше дождаться возвращения домой, где не придется пялиться на испорченную водой пластиковую обшивку стен, а потом вытираться рассыпающимся от старости полотенцем. Сегодня вечером она будет мыться в собственной чудесной душевой кабине, где вся подводка спрятана за кафелем.

Она вышла в коридор и прислушалась, потом осторожно нажала на ручку его двери. Комната была чуть больше ее спальни, которая раньше принадлежала Эрленду. Она зажгла свет, он не заметит — окно выходит на другую сторону, к фьорду, как и в ее спальне.

Светло-зеленые стены давным-давно не красили. Пол когда-то был серым, теперь краска почти стерлась у двери и перед кроватью, куда он ставил ноги, когда ложился в постель и вставал.

Окно покрылось причудливым морозным узором, ослепительно белым на фоне темного зимнего утра.

Узор этот был единственным украшением комнаты.

На стенах ни одной картины. Только кровать, ночной столик, половик и комод у стены. Она подошла к комоду, открыла дверцы. Пусто. Он стоит только для видимости. Однако в верхнем ящике оказалась стопка скатертей, вязанных крючком по одному образцу, только разных цветов, из бледной хлопчатой пряжи.

Она замерзла, видимо, он спал с открытым окном всю ночь.

Простыня под скомканным одеялом была грязной, особенно в ногах, и усыпанной здесь и там катышками шерсти, вероятно, он спал в шерстяных носках. Что она здесь забыла? Тут про него ничего не узнаешь. Здесь он отдыхает, становится никем; спящий кто-то — это никто. А сколько вечеров он провел без сна, стоя перед окном, глядя в темноту и думая? Думал ли он о ней? Скучал ли? Страдал ли от того, что не знаком с ней?

Запах в комнате стоял душный, тяжелый. Запах тела, свинарника и холодных стен.

Гардероб нашелся. Он прятался у стены, и его было непросто сразу заприметить. Ручки на дверцах были крошечными. Внутри висело несколько фланелевых рубашек с потрепанными манжетами, в самом низу две пары брюк, стопка носков и трусов, не больше трех-четырех пар, галстук в пакете, она достала его, там была еще выцветшая открытка. Со скотобойни в Эйдсму. Она осторожно вернула пакет на место.

Она перестала прислушиваться. Конечно, он не может сейчас взять и вернуться. Зачем? Он занят работой в свинарнике, а она бродит по его комнате, толком не понимая, что ищет. Все в комнате вызывало грусть. Ощущение упадка. Дома у нее стоит кровать шириной метр двадцать, а на ней — толстый матрас. Отец же спит на узкой кровати с поролоновым матрасом, промятым посередине. Простыня сбилась во вмятине. Спинки кровати сделаны из тика, в изголовье на спинке протерлась светлая полоса за все годы, что он прислонялся к ней затылком, выключая ночник. Она сегодня уезжает за пятьсот километров отсюда, а он вечером снова ляжет в эту кровать.

И будет сюда ложиться снова и снова, заводить будильник и пытаться заснуть, спрятавшись за морозным узором.

Она открыла ящик ночного столика. Ей улыбнулась фотография поросенка — юбилейный альбом Общества свиноводства. Она вынула альбом. Под ним лежало двадцать тысячных купюр. Вот, значит, где он их спрятал. Под деньгами — книжка. Она осторожно вынула ее из ящика.

Отчет Кинси. «Сексуальное поведение женщины». Она замерла с книгой в руках. Отчет Кинси, она припоминала, что как-то слышала по радио об этом Кинси, который сто лет назад брал интервью у американцев об их сексуальных привычках, и в Штатах по этому поводу поднялся небольшой шум. Книжку часто открывали — уголки были основательно потрепаны.

Она хотела пролистать книгу, но палец уперся в твердый переплет, и она открыла заднюю страницу обложки. Там был штамп Народной библиотеки города Трондхейм и узенький кармашек, в котором лежал старый пожелтевший формуляр. Такие формуляры были в ее детстве. Она вытащила его из кармашка. Книгу надо было сдать до десятого ноября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года.

Она спрятала книгу обратно под купюры. Отчет Кинси и поролоновый матрас не шире восьмидесяти сантиметров. Она вышла из комнаты.

* * *
— Надо привести дом в порядок после тебя. Пока ты не уехала.

Турюнн не слышала, как отец возник за ее спиной, свежий снег приглушал звуки.

— Как уютно смотреть из кухонного окна на птичек! —  сказала она. — А когда в кормушке пусто, они не прилетают.

— Мы обычно обвязывали старый кусок шпика бечевкой и подвешивали. Но в последнее время птицам ничего не перепадало. Обычно... этим занималась мама. Она только что съездила в магазин и в последний раз купила продукты. Они уезжали: она — к себе в Осло, Эрленд и Крюмме — домой в Копенгаген. Хотелось, чтобы в доме была приличная еда, которую сам отец никогда себе не позволит. Эрленд обещал заплатить. «Карт бланш», — прошептал он ей на ухо, когда она отправилась в магазин. Она этому очень обрадовалась, на ее счете, несмотря на то, что она стала совладельцем ветеринарной клиники, денег едва хватало оплатить счета за январь. «Дядя Эрленд», — подумала она, как странно внезапно обрести дядюшку всего на три года старше ее самой. Младший брат отца, который уехал с хутора из упрямства и ради самоутверждения двадцать лет назад и думал, что уже больше сюда не вернется. Тем более на Рождество, да еще и со своим, так сказать, мужем. И, пожалуй, Эрленд — этот блудный сын — устроился из троих братьев лучше всех. Эрленд был счастлив, он любил и был любим, да и с финансами все у него было в порядке. Он рассказывал, что Крюмме, как говорят в Дании, «генерально богат», ему очень нравилось это выражение.

Маргидо у нее язык не поворачивался назвать дядей. Возможно, из-за его работы, делавшей его каким-то недосягаемым. Ведь ему приходилось постоянно сдерживать свои чувства, общаться с родственниками усопших и при этом организовывать идеальные похороны. Вероятно, это выработало у него привычку жить наедине со своими мыслями. Подумать только, сколько лет он знал правду о Несхове, что все на хуторе построено на лжи, что тот, кого они называют отцом, вовсе не отец им. И ни слова не сказал ни Туру, ни Эрленду. Он предпочел просто отстраниться, закрыться от этой стороны жизни. До самого Рождества, когда ему пришлось все рассказать.

Мысли о троих братьях сопровождали ее, пока она толкала тележку вдоль полок супермаркета и пыталась припомнить, какие продукты остались дома в холодильнике. И еще она думала о молчании. В первый день Рождества.

Молчание это она приняла за судорожные попытки наладить разваливающуюся жизнь. Разговоры о погоде и температуре! Не сразу она поняла, что это — способ выжить, обходя разговорами главное. Так они создают собственную реальность. Того, о чем не говорится, попросту не существует. Ее отец продолжал называть старика отцом, да и сама она заодно со всеми продолжала считать его дедушкой. А дедушка не возражал, довольствуясь тем, что, вероятно, впервые в жизни смог высказаться.

Турюнн нагрузила тележку продуктами и неожиданно решила еще заполнить кормушку для птиц. Она представила себе отца, который через несколько часов окажется в одиночестве за кухонным столом и будет разглядывать двор за белой нейлоновой занавеской.

Она купила четыре упаковки корма для синиц и несколько пакетиков орешков, как и корм, упакованных в зеленую сетку. Затем она связала корм бечевкой и прикрепила кнопками к дереву, пальцы успели онеметь на морозе. А в саму кормушку насыпала черствых крошек.

— Не забывай добавлять хлеба в пустую кормушку, — сказала она. — Воробьи садятся на нее, когда клюют. Только синицы могут угощаться на лету.

Она посмеялась, но смех показался ей самой фальшивым. Она отправлялась домой, в Осло, к своей работе, уезжала с этого хутора под Трондхеймом, о котором еще две недели назад не имела ни малейшего представления. Другая жизнь, можно даже сказать, другое время. А послезавтра — Новый год.

— Ты же позвонишь, — сказал он внезапно осипшим голосом, она прекрасно понимала, что птицы его мало заботят. Даже не оборачиваясь, она знала, что он пинает снег деревянным башмаком, скорее всего, правым, и свежая пороша легко прилипает к серым шерстяным носкам, с которыми он не расстается.

Она придавила последнюю кнопку к дереву и вдруг вспомнила, как люди отравляют деревья, вбивая в них медную проволоку.

Возможно, в кнопках тоже содержится медь, и, значит, она отнимает жизнь у единственного дерева во дворе, а еще у домового, потому что тот живет под деревом и умрет вместе с ним.

— Конечно, я позвоню. Сразу, как приеду, — сказала она, прекрасно понимая, что речь совсем не об этом.

— Погоду обещают отвратительную. А ты полетишь, — сказал он.

— Да все будет хорошо. Не волнуйся.

Плотно упакованный в зеленое корм для синиц неподвижно повис на стволе, больше заняться было нечем, и ей пришлось обернуться. Он стоял, как она и думала, в полукруге отброшенного правым башмаком свежего снега, руки в карманах каких-то клетчатых шерстяных брюк, вязаная кофта болтается на худом теле, которому через четыре года исполнится шестьдесят. Ее отец. Трудно в это поверить.

— А ты когда-нибудь летал?

— Ну да, — ответил он.

Он подошел к кормушке и покрошил еще хлеба, крошки полетели на снег, проваливаясь в него и оставляя за собой голубые ямки. Острые локти торчали под курткой, слишком свободной спереди и короткой сзади, протертые дыры на рукавах выставляли напоказ клетки на фланелевой рубашке. Свитер. Надо ему связать хороший шерстяной свитер и заставить его носить постоянно, а не только по праздникам. «Но что толку уговаривать по телефону из Осло, — подумала она, — здесь, на хуторе, все хорошее привыкли прятать и беречь на случай, который никогда не наступит».

Ему будет так чудовищно одиноко в обществе старика, постоянно сидящего у телевизора. Зато у него есть свинарник. «Ведь у него остаются свиньи, — подумала она. —  Надо напомнить ему о них, о том, что они стоят и дожидаются его в свинарнике». — Летал туда и обратно в Северную Норвегию, когда служил, — сказал он.

Он перестал крошить хлеб, отряхнул руки и снова сунул их в карманы, посмотрел на небо.

— Я совсем забыла. Конечно, ты летал, — сказала она. — «Геркулесом». В этом самолете стоял чудовищный грохот. Я там чуть до смерти не замерз. Мы летели так медленно, казалось, вот-вот упадем. Она могла бы к этому многое добавить, прямо сейчас, сказать, что там, на Севере, ее и зачали во время увольнительной. Там он был с девушкой по имени Сисси, которая потом проделала долгий путь на хутор Несхов, беременная, чтобы женщина, ее возможная будущая свекровь, грубо выставила ее обратно.

— Я еще и вам купила всяких вкусностей, не только птичкам, — сказала она.

На какое-то время все замерло. Они стояли. Смотрели друг на друга. Она глубоко вздохнула, над горами и фьордом к югу стелился утренний свет, солнце пряталось в розово-голубой морозной дымке. Как бы ей хотелось сейчас оказаться в своей машине с полным барахла багажником, подъезжающей к какому-нибудь городку под Осло.

— Жалко, что ты уезжаешь. Январь всегда месяц противный и долгий. А в этом году будет еще длиннее. — Не для тебя одного. Январь никому не нравится, — сказала она.

— Счета, и годовой баланс, и прочая мерзость. Хотя Эрленд и датчанин... Брр, ну зачем?!

Эрленд и Крюмме дали ему денег, заставили его их взять, хотя он упорно отнекивался и всерьез разозлился. Это было вечером на третий день после Рождества, после похорон, Эрленд выпил лишнего и сказал, что хочет оставить двадцать тысяч. Мог бы подождать до следующего утра, но у Эрленда язык бежал впереди мыслей, к тому же он очень хотел быть хорошим. Крюмме успокоил всех, сказав, что деньги пойдут на сам хутор, а не на людей, здесь живущих. Туру надо только использовать их разумно.

— Подумай о хуторе, — сказала она. — Как Крюмме и сказал. Все будет хорошо. Можешь покрасить сеновал весной, заменить разбитые стекла.

— Как же! Деньги, скорее всего, пойдут в зерновую фирму и Рустаду.

— Рустаду?

— Это ветеринар. Я обычно с ним работаю. Мне нужно осеменить свиноматок и кастрировать поросят. И кормов скоро надо будет прикупить.

— У тебя и на покраску денег хватит. А я буду звонить. Интересно будет узнать, как там новый помет, какими родятся поросята. Буду скучать по твоим свинкам.

— Правда?

— Конечно!

— Тебе же, небось, хватает собственной работы.

— Ну, это не одно и то же, — сказала она. — Больные кошки, собаки, попугаи и черепахи. Разве это может сравниться с ощущением, когда чешешь Сири за ушком? Я зауважала свиней. Они — совсем не то, что морские свинки и мордастые щенки.

Она сказала это искренне, не просто чтобы его порадовать. Она полюбила его свиноматок весом в четверть тонны, тепло и бодрое настроение в свинарнике. Общение со скотиной, которая так много отдает, а требует взамен всего лишь еды, тепла и заботы. А еще они все такие умницы, и у каждой свои особенности, своя гордость и нрав. А новорожденные поросята такие милые, просто трудно поверить, что в одно мгновение они превратятся в громоздкие туши.

Он покачал головой, усмехнулся сжатыми губами и втянул воздух носом.

— Да уж! Морские свинки. Никогда не видел живой морской свинки. Как ты смешно рассказываешь о работе, — сказал он. — Подумать только, люди тратят деньги и оперируют морских свинок!

— Они их любят. Особенно дети. Они рыдают в голос, когда приходится усыплять их морских свинок или крыс.

— О господи! Крысы! Неужели кто-то добровольно?.. Ну да, я понимаю, дети... Я сам умудрился приручить белку, когда мне было лет восемь-девять. Она утонула в компосте. Я был совсем еще ребенком. А собаки? Помнишь, ты рассказывала о людях, которые потратили около тридцати тысяч на собаку. Ездили в Швецию и ставили ей... новые суставы, да?

— Да-да. Новые суставы. У нее была дисплазия тазобедренных суставов. И пришлось бы ее иначе усыпить, а ей было всего три года.

— Но тридцать тысяч! На суку, которая сама не приносит и ломаного гроша!

— Домашние животные — это совсем не то, что скотина, знаешь ли. Кстати, собака и тебе бы не помешала. Неплохая компания. Она бы повсюду за тобой бегала и...

— Только не сейчас. Нет, мне хватит свиней. Их общество меня вполне устраивает, — сказал он.

— Но ты же понимаешь, о чем я... Тебе будет тоскливо. Тебе и... твоему отцу.

— Ах, ему...

Он шмыгнул и вытер нос тыльной стороной ладони.

— А вы с ним говорили? — спросила она. — После Рождества? Наедине?

— Нет.

— Но ведь хутор теперь наконец-то перепишут на тебя. Он не возражает?

— Да нет.

— Может, когда вы останетесь вдвоем, вы сможете...

— Здесь тебе не Осло. Тут о таком не говорят. И хватит об этом, — твердо произнес он.

— Но я хотела только сказать, что...

— Ох, нет, тут слишком холодно, — сказал он привычным голосом. — Мы успеем попить кофе до вашего отъезда?

Через час маленький «фольксваген», арендованный Крюмме в аэропорту, был забит до предела. Турюнн заскочила в гостиную к дедушке уже в куртке и сапогах, делая вид, что очень занята. Она уже давно оттягивала прощание, делая вид, что они просто пьют кофе, хотя Эрленд носился вверх-вниз по лестнице, выбегал во двор к машине и собирал вещи в последнюю минуту.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Анне Биркефельдт РагдеИздательство Livegook