# Издательство «Текст»

Борис Носик. Тот век серебряный, те женщины стальные…

Такими же музами-эгериями для целой вереницы блестящих русских поэтов суждено было статьи далеко не безгрешным красавицам серебряного века, о которых пойдет рассказ в этой книге. Причем иные из них не только оказались вдохновительницами, но и сами были замечательными творцами...

Маргарет Лоренс. Каменный ангел

Братья мои пошли в мать: стройные, но слабенькие, они тщетно старались угодить отцу. Я же, не имея ни малейшего желания на него походить, унаследовала его дерзость, а также орлиный нос и глаза, которые могли не мигая выдержать чей угодно взгляд.

Харри Нюкянен. Ариэль

Человек рождается, живет и умирает. Немногие оставляют по себе заметный след. Память о большинстве хранит лишь старый пыльный семейный альбом на нижней полке книжного шкафа. В жизни некоторых невозможно даже при большом желании отыскать хоть какой-нибудь смысл.

Алла Гербер. Когда-то и сейчас

Как же нам хочется остаться одним! Как ждем того часа, когда они уйдут и можно будет пригласить гостей! Как ждем того дня, когда без них можно будет делать что угодно... «Свободная хата», «мутер с фатером отвалили», «предки слиняли», «мамы с папой дома нет»... Проходят годы, и ничего не остается в памяти от той долгожданной свободы.

Давид Маркиш. Тубплиер

Ворота стояли посреди забора — двустворчатые, стрельчатые. Ворота возвышались над забором на добрую голову, как боевая башня над крепостной стеной. Чугунные стрелы, пики и луки, сплетаясь, составляли ажурное полотно ворот, подбитых изнутри плотно подогнанными досками, побуревшими от дождей, а на волю глядело это черное чугунное кружево. Глухой забор, врытый в горный склон, рассекал пейзаж надвое и не позволял Владу Гордину, стоявшему перед воротами с чемоданом в руке, разглядеть, что там, внутри.

Евгений Евтушенко. Я пришел к тебе, Бабий Яр... История самой знаменитой симфонии ХХ века

Когда я оказался на сцене рядом с гением и Шостакович взял мою руку в свою — сухую, горячую, — я все еще не мог осознать, что это реальность... Но совсем другие — липкие руки были еще впереди... Собственно говоря, и мой путь на эту консерваторскую сцену лежал сквозь те же липкие руки.

Грейс Пейли. Мечты на мертвом языке

Ты, наверное, Ширли, знаешь, что приближается Рождество. Мы готовим замечательный спектакль. Роли по большей части уже розданы. Но очень нужен еще человек с сильным голосом, с мощной энергетикой. Знаешь, что такое энергетика? Правда? Умница. Я тут вчера на школьном собрании слышал, как ты читаешь «Господь — Пастырь мой». Мне очень понравилось. Прекрасно было исполнено. Миссис Джордан, твоя учительница, тебя хвалит. Значит, так, Ширли Абрамович, если хочешь участвовать в спектакле, повторяй за мной: «Клянусь работать на полную, как я никогда еще не работала!»

Либи Астер. Пропавшее приданое

Миссис Роза Лион — чудесная мать, жена и вообще женщина, достойная всяческих похвал — бросила взгляд на закрытую дверь. По ту сторону пресловутой деревянной преграды находилась библиотека — комната, обычно не представлявшая интереса для хозяйки дома. Но в тот вечер на библиотеке сосредоточилось внимание всех домашних, ибо именно там мистер Сэмюэл Лион, глава семьи, вел беседу с мистером Меиром Голдсмитом.

Карла Фридман. Два чемодана воспоминаний

Прожить на доходы от службы в цветочном магазине оказалось невозможно. Я не покупала ни газет, ни журналов, ни книг, чтобы выкроить хоть что-то на еду. Но к концу марта нужда стала реальной: в кухонном шкафчике остались пачка маргарина, скукоженный тюбик томатного пюре и три яйца. Я съела омлет, приправленный томатом, и отправилась к квартирной хозяйке за газетой. Под рубрикой «Требуются для работы по дому» я нашла объявление: семья срочно искала няню для гулянья с детьми.

Пьер Байяр. Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали

Работаю я в университете, преподаю литературу, и мне по долгу службы положено рассуждать о книгах, которых во многих случаях я даже не открывал. Вообще-то, большинство моих студентов — тоже, но достаточно бывает, чтобы кто-то один прочитал текст, о котором я рассказываю, и уже все занятие идет не так, а сам я в любой момент рискую попасть в глупое положение.

Амнон Жаконт. Последний из умных любовников

Вот так всегда: посторонним я кажусь этаким залихватским парнем, которому море по колено, немного нахальным и даже хамоватым, но стоит переступить порог дома и увидеть мать, как я тотчас становлюсь натуральным паймальчиком. Преданным и послушным. Наверно, тут все дело в том, что мы с ней так похожи. А может, и в том, что отец вечно в отъезде. Но как бы то ни было, а в общем, в то воскресенье, вернувшись домой и обнаружив на своей постели то самое платье из сундука и рядом с ним колготки, длинную цепочку с розовыми камешками и даже курчавый парик точь-в-точь как ее собственные волосы, я почему-то без всяких возражений напялил все это на себя.

С. Коринна Бий. Черная земляника

Земляничный кустик, на который указала молодая женщина, рос у самого края обрыва, но ягода — темно- красная, почти багровая — рдела так ярко, что выглядела и в самом деле очень соблазнительно. Вся листва вокруг нас была странного карминно-розового цвета; такой бывает жидкая кровь, хотя это наблюдается довольно редко, и такая краска сейчас залила щеки Жанны. Именно здесь, на выступе под этим обрывом, нашли тело Анатаза. Жанна склонилась над пропастью. Знала ли она об этом?

Йоэл Хаахтела. Собиратель бабочек

Дверь из спальни вела в библиотеку, все четыре стены которой, от пола до потолка, были заняты стеллажами с книгами, и даже единственное окно загораживала книжная полка. Источником света служила только медная люстра, свисавшая над столом в центре комнаты. Полки прогнулись под тяжестью сотен томов, и уже в дверях я почувствовал вековой запах старых книг, затхлый дух пожелтевшей бумаги. Я медленно прошел вдоль стеллажей, читая названия на корешках. Если я правильно понял, почти вся библиотека была посвящена одному предмету: бабочкам.

Джованни Орелли. Год лавины

Возможно, ночью временем управляет закон, который, говорят, руководит родами у коров; возможно, это луна действует, хотя луну не видно за плотными слоями тумана: крестьяне наблюдают за коровами до полуночи и, если до двенадцати животное не отелилось, у хозяина есть часа три-четыре, чтобы соснуть на соломе, — теленок родится на рассвете.

Ноэль Реваз. Эфина

Однажды вечером, в четверг, молодая женщина отправляется в театр. Два человека, два актера попеременно появляются на сцене. Один — пузатый, он мошенник. Другой — утонченный и безмятежный, именитый гражданин. После спектакля на поклон выходит только один исполнитель, и она понимает: он играл обе роли. Он стоит у рампы, молодая женщина сидит в третьем ряду. Она может пересчитать волоски на его голове и разглядеть припудренные поры на коже лица. Она может счесть, что улыбается он именно ей и смотрит не поверх прожекторов, а ищет взглядом ее. Кто этот превосходный актер?

Стражи последнего неба

Житие семейства Шлиманов-вторых состояло из всяких разных «будто бы». Мишелев прапрапращур, распродавший мебель и уехавший в Иерихон из древней полумифической Одессы, находившейся где-то на юге Ресефесер, будто бы преподавал там славянскую филологию в Причерноморском университете. Успешно выдержав головоломный компьютерный тест-NASA и въедливое собеседование, бывший профессор филологии будто бы выиграл головокружительный соискательский конкурс и вроде бы получил работу второго помощника могильщика на 4-м иерихонском непривилегированном кладбище, где честно пропивал свои «судьбу-индейку и жизнькопейку» — как он загадочно выражался.

Давид Гроссман. Бывают дети-зигзаги

В такие вечера мира отец казался почти счастливым. Он выпивал кружку-другую пива, сверкал глазами и рассказывал нам в десятый раз, как он поймал японского ювелира и выяснилось, что и сам ювелир не тот, за кого себя выдает, и драгоценности его фальшивые; как целых три дня прятался в собачьей конуре вместе с огромным псом-боксером, у которого была родословная королевского дома Бельгии и вдобавок блохи, а все для того, чтобы задержать профессиональных воров-собачников, которые приехали специально за этим псом из-за границы.

Рада Полищук. Лапсердак из лоскутов

Эля кружилась в большой прихожей перед старым овальным зеркалом с попорченной амальгамой и треснутой рамой красного дерева, висевшем на массивном железном костыле, кем-то, когда-то, в незапамятные времена вбитым в эту стену. Сколько она себя помнит, а помнит она себя с раннего-раннего детства, зеркало всегда висело косо, но его никто не поправлял, не перевешивал, будто был в этом какой-то скрытый смысл. Впрочем, раньше она этого не замечала — висит себе зеркало и висит. Это сейчас любая мелкая деталь казалась каким-то знаком, требующим расшифровки. Никаких шифров она не знала и потому пока только в уме все регистрировала, у нее не было привычки записывать — слава богу, память пока ни разу не подвела ее.

Жан-Мари Гюстав Леклезио. Смотреть кино

В одном из первых фильмов, навеки запечатленных синематографом, Луи Люмьер снимает своего брата Огюста в кругу семьи, в саду, когда тот кормит младенца, вкладывая пищу прямо ему в ротик. Это называется «Завтрак ребенка». В глубине сада по листве кустов пробегает легкий ветерок. Прошла сотня лет, но мы испытываем все то же очарование этой обыденной сценкой, будто это одно из наших собственных воспоминаний, будто мы вот-вот услышим шепоток пробегающего по саду ветра, услышим, как ложка звякает о тарелку, и еще смех, нежные слова родителей.

Кнут Фалдбаккен. Поздние последствия

Она напрягается, чтобы не пропустить ни единого звука, ни одного сигнала, который мог бы намекнуть на то, что сегодня все идет не как всегда, не так, как он любит. Она слишком хорошо знает, что его медлительность — тревожный сигнал. На часах без четверти шесть, и время тоже имеет значение. Он пришел на час позже обычного. Видимо, что-то случилось, что-то неожиданное задержало его на работе. Ведь самая незначительная мелочь вызывает у него раздражение и выводит из равновесия. А может, что-то произошло по дороге. Женщина? Ведь он всегда так пунктуален, так любит порядок. Предсказуемость, привычный порядок жизни для него вроде Евангелия. Его может отвлечь красивая женщина или что-то еще, оказавшееся на пути. А свое раздражение он всегда вымещает на ней.

Эдна О’Брайен. Влюбленный Байрон

Лорд Джордж Гордон Байрон, пяти футов и восьми с половиной дюймов ростом, был обладателем уродливой правой ноги, каштановых волос, запоминающейся бледности, алебастровых висков, жемчужных зубов, серых глаз, обрамленных черными ресницами, и неотразимого обаяния, которое равно действовало на мужчин и на женщин. Все в нем было парадоксально: свой в обществе — и белая ворона, красавец и урод, человек серьезный и насмешник, транжира и — временами — скряга, обладатель острого ума и зловредный ребенок, веривший в чудеса.

Франсуаза Фронтизи-Дюкру. Женское дело. Ариадна, Елена, Пенелопа…

Однако в V и в IV вв. до н. э. слово, обозначавшее любовь к труду, звучало уже не так, как в эпических поэмах или как у автора «Трудов и дней». Гесиод очень высоко ценил повседневный труд крестьянина (erga), изнурявший мужчину, в то время как его супруга, как правило, наслаждалась отдыхом. Эпос противопоставлял женскому рукоделью усердие мужчин в ратном труде. В то же время физическая работа не бесчестила героя. Одиссей был одновременно прославленным воином и царем-пахарем, царем-плотником. С топором он обращался так же ловко, как и с луком.

Патрик Модиано. Горизонт

В первый раз он даже поднялся к ней наверх. Прошел мимо громоздкого лифта светлого дерева. Направился к лестнице. На каждую площадку выходила двустворчатая дверь с табличкой, названием той или иной фирмы. Увидев «И.о. Ришелье», он позвонил. Дверь открылась сама собой. В глубине за перегородкой с витражным верхом, похожей на витрину, Маргарет Ле Коз склонилась над письменным столом, так же как все вокруг. Он постучал по стеклу, она посмотрела на него и знаком велела дожидаться внизу.

Силла Науман. Что ты видишь сейчас?

Я чувствовал, что Паскаль смотрит на меня, но не оборачивался. Он молча домыл посуду, повернулся ко мне с напряженным лицом и облокотился на мойку. Я стоял возле окна, всего в нескольких метрах от него. Мне вдруг захотелось изо всех сил ударить его в лоб. Чтобы его шрам разошелся и хлынула кровь, темная и густая, как тогда, когда доска для серфинга, отскочив от волны, врезала ему между глаз. Вода окрасилась в темный цвет, волосы облепили пульсирующую рану. Прежде чем мы добрались до берега и нашли носовой платок, даже я, привыкший к виду крови, перепугался.

Мордехай Рихлер. Всадник с улицы Сент-Урбан

В кармане халата Джейк нашел монетку, подбросил, легла орлом. Два раза из трех. Потом три из пяти. Вернулся на кухню, налил себе еще выпить. Пятнадцать минут пятого. В Торонто четверть двенадцатого. Будь он сейчас там, играл бы в кругу закадычных друзей на бильярде или пил в баре на крыше отеля «Парк Плаза», к тому же был бы при этом дома, что и само ведь по себе не лишено приятности. Как в Канаде уютно! Все-таки родина, пусть он и отряс со своих ног ее прах с решительностью неимоверной. Двенадцать лет назад! Тогда она ему представлялась в виде рас кинувшейся на тысячи миль хлебной нивы — дыра дырой, деревня, жалкое захолустье и ничего больше.

Сэйс Нотебоом. Потерянный рай

Подглядывать за незнакомцами, которые об этом даже не подозревают — одно из величайших удовольствий путешествия. Она раскрыла книгу так быстро, что я не успел прочесть заголовок. Мне всегда любопытно, что читают люди, я хочу сказать — женщины, потому что мужчины давно перестали читать. Но женщины, где бы они ни читали — в поезде, на скамейке в парке или на пляже, чаще всего держат книгу так, что заглавия не прочесть. Проследите за ними, и вы согласитесь со мной.

Кирстен Торуп. Бонсай. Метаморфозы любви

В прибывающем дневном свете поезд едет на восток. Искрящейся галлюцинацией скользит мимо окон зимний пейзаж. К небу тянутся черные скелеты деревьев. Листья опали, как после перенесенной болезни. Провинциальный городок уже стерт с географической карты. Сама себе хозяйка. Ни отца, ни матери. Ни Бога, ни господина. Опьяненная бесконечностью возможностей, которые дарит свобода, она откидывается на спинку сиденья. Ее добровольное изгнание — это прежде всего бегство от родителей и того чувства вины, что она получила от них взамен на данную им печаль. Является ли отсутствие родителей предпосылкой свободы?

Луиджи Пиранделло. Записки кинооператора Серафино Губбьо (фрагмент)

Я наблюдаю за людьми в их самых обычных проявлениях, за обычными занятиями в надежде отыскать хоть в ком-нибудь то, чего нет у меня — что бы я ни делал, чем бы ни занимался, — а именно уверенности в том, что они понимают, чтo делают. Поначалу мне кажется, да, у многих такая уверенность есть, судя по тому, как они обмениваются взглядами, как здороваются, торопясь по делам или мчась в погоне за прихотями. Но потом, стоит присмотреться внимательнее и заглянуть им поглубже в глаза пристальным и молчаливым взором, как их лица тускнеют, словно на них накатила тень. Другие, наоборот, приходят в такое замешательство и беспокойство, что, кажется, не прекрати я сверлить их взглядом, они бросятся на меня с потоком проклятий или, чего доброго, кинутся и растерзают на куски. Отрывок из романа