Амнон Жаконт. Последний из умных любовников

  • Издательство «Текст», 2012 г.
  • Эта книга повествует о двух самых ужасных неделях в жизни Рони Левина — семнадцатилетнего сына американской пары. Ирми, его отец — агент израильских спецслужб, часто разъезжающий с секретными миссиями; Нинетта, его мать — красивая, талантливая женщина. А наш герой молод и просто наслаждается жизнью.
    Однажды он возвращается домой с костюмированной вечеринки, переодетый в женщину, и получает странные угрозы от незнакомца, который ошибочно принимает его за Нинетту.
    Тут начинается запутанная история, которая, как выяснится, касается не только матери и ее любовной связи на стороне, но и опасного заговора.
    Рони до последней минуты не может понять, кого нужно защитить: своего отца, мать или ее любовника?
  • Перевод с иврита Петра Криксунова

Два часа с минутами прошло с тех пор, как ты привел меня домой, дал несколько чистых тетрадей и велел описать все, что со мной произошло. Как только за тобой закрылась дверь, я приложил к ней ухо. Я услышал твой приглушенный голос. Один из тех двоих, что остались меня стеречь, произнес:

— Вы не беспокойтесь, у меня самого дома такой же...

Потом раздался стук хлопнувшей двери. Я бросился к окну и увидел, как ты пересекаешь наш садик по дороге к машине.

Когда ты отъехал, я осторожно поднял телефонную трубку и тут вдруг понял, что мне, в сущности, некому звонить: отец вернется только завтра, мать — где-то в городской больнице, а все прочие еще попросту спят в этот предрассветный час.

Выходит, я застрял здесь всерьез, запертый в собственной комнате, и непонятно даже, в каком качестве — заключенного, спятившего или того и другого разом? И зачем описывать произошедшее — тоже непонятно. Чистые тетради пугают — мой английский кажется мне слишком бедным, чтобы изложить все подробности этих запутанных событий. И совсем уж непонятно, с чего начать.

Может, с того, что, родившись примерно семнадцать лет назад в Тель-Авиве, я рос в восьми других городах, разбросанных по всему свету? — но об этом ты уже знаешь. Или с того, что мы живем в Штатах уже несколько лет и отец работает в израильском культурном представительстве? — но ты знаешь и об этом (и уже наверняка догадался, что культурные связи — не совсем та задача, ради которой его сюда послали, хотя он не так уж плохо рисует и вдобавок знает на память жизнеописания целой кучи художников, скульпторов, музыкантов и писателей, о которых никто, кроме него, никогда и не слыхивал)... Я бы мог, конечно, начать рассказывать о матери, но во всем, что касается ее дел, я совершенно безнадежно запутался.

Остается, пожалуй, только одно — попытаться честно припомнить, с чего все началось. А началось все со школьной вечеринки.

Итак, вечеринка. У нас в школе на Форест-Хиллс есть такая традиция — за неделю до начала занятий отмечать конец летних каникул. В приглашениях, которые рассылаются ученикам, эту вечеринку именуют «Бэк-Ту-Скул», а для особо непонятливых разъясняют, как важно «укреплять дружеские связи» и «способствовать сплочению коллектива». Такое можно было бы еще пережить, но вот обязанность являться в маскарадных костюмах... В прежние годы в этом еще была какая-то прелесть новизны, но сейчас вся затея почему-то представилась мне инфантильной и нелепой. Я отправил приглашение прямиком в мусорную корзину, однако наутро оно обнаружилось на кухонном столе. Дата вечеринки уже была отмечена в настенном календаре, и стоило мне появиться в кухне, как мать спросила, не нужно ли помочь с маскарадным костюмом.

Я заявил, что никуда не собираюсь идти.

Мать, разумеется, утверждала, что я неправ.

— Если не позаботишься об укреплении связей, у тебя никогда не будет друзей.

— О каких связях ты говоришь? Следующим летом я кончаю школу. Через год все мои одноклассники разъедутся по колледжам, а я буду вкалывать в израильской армии. Буду торчать, заброшенный и всеми забытый, в каком-нибудь военном лагере...

Она состроила гримасу.

— Во-первых, ты не будешь заброшен и забыт. У тебя прекрасный английский, и отец уже говорил с одним человеком из армейской пресс-службы. Во-вторых, и военная служба когда-нибудь кончается, и ты наверняка захочешь вернуться в Штаты, чтобы закончить образование. Поэтому важно, чтобы у тебя здесь были друзья...

Говоря о «друзьях», мать имеет в виду прежде всего Деби. Она возлагает на Деби большие надежды. Тут налицо явно иное отношение, чем ко всем моим прежним девчонкам, и все потому, что Деби дружит с матерью независимо от меня. Забегает к ней по утрам на чашку кофе, сопровождает на распродажи, не забывает дарить ей всякие безделушки и даже поверяет свои мелкие женские секреты.

— Кем нарядится Деби? — поинтересовалась мать.

— Деби в Луизиане.

— А другие?

— Почем я знаю? Наверно, как всегда — индейские вожди, шерифы, девицы из салуна, бэтмены, роботы, кто во что горазд...

Даже она сочла все это слишком банальным.

— Какие болваны! — добавил я, чтобы окончательно закрыть тему. — Рядятся в старые платья и пижамы, а то вообще в костюмчики своих малолетних сестричек...

Я вернулся к себе в комнату и раскрыл книгу, надеясь, что вопрос исчерпан. Но не прошло и часа, как мать появилась в дверях и объявила:

— Я нашла!

— Прекрасно, — ответил я, не отрываясь от книги.

Она прошла на середину комнаты и торжественно провозгласила:

— Ты оденешься женщиной!

— ?!

Ее глаза горели восторгом.

— Если надеть на тебя парик и переделать одно из моих платьев, ты будешь... — она поискала подходящее слово и наконец нашла, — ...совершенно необыкновенным.

— Не хочу быть необыкновенным, — сказал я. — И вообще не хочу идти на эту вечеринку. И уж во всяком случае, не собираюсь идти по улице или ехать в автобусе в таком дурацком виде.

— Я дам тебе свою машину.

Это уж было совсем из ряда вон. Я месяц как получил водительские права, но до сих пор ни один из них так и не дал мне хоть раз попользоваться машиной. Отец ссылался на то, что его автомобиль принадлежит консульству, а мать отговаривалась тем, что ее машина слишком стара.

— Видишь, как ты мне дорог? — сказала она. — Я готова сидеть тут целую ночь и волноваться, пока ты там один разъезжаешь в темноте, и все потому, что понимаю, как важно, чтобы ты укреплял связи с коллективом.

— Никуда я не поеду, — снова повторил я.

Она вышла, не говоря ни слова. Я остался наедине с книгой и вдруг поймал себя на том, что представляю, как веду машину по скоростному шоссе, обгоняю редкие ночные попутки и стрелка спидометра медленно поднимается к шестидесяти пяти. У меня вообще чересчур развитое воображение — порой достаточно представить себе какую-нибудь вещь, и я тут же начинаю ощущать ее вкус и запах. Вот и сейчас я отчетливо слышал мелодию, льющуюся из радиоприемника машины, посвистывание ветерка за ее стеклами, негромкое постукивание колес на стыках недавно отремонтированной дороги.

Чуть позже, выйдя на кухню перекусить, я увидел, что дверь в подвал открыта и мать роется там в одном из громадных сундуков, которые мы постоянно возим за собой из страны в страну.

— Ага! — воскликнула она, увидев меня. — По-моему, я нашла то, что тебе нужно.

И показала какое-то огромное нелепое платье. На этот раз я ничего не ответил. Платье выглядело чудовищно, но мысль о машине уже застряла у меня в голове и только дожидалась своего часа.

Утром в день вечеринки я, как обычно по воскресеньям, отправился в школу на очередную бейсбольную встречу. Я сидел в ожидании на скамейке запасных, как вдруг кто-то из наших спросил:

— Ну, кем ты решил нарядиться сегодня вечером?

— Женщиной! — выпалил я, не раздумывая.

Все так и покатились, и тут я окончательно решил, что не пойду ни на какую вечеринку.

Но по дороге домой что-то во мне сдвинулось. Вот так всегда: посторонним я кажусь этаким залихватским парнем, которому море по колено, немного нахальным и даже хамоватым, но стоит переступить порог дома и увидеть мать, как я тотчас становлюсь натуральным паймальчиком. Преданным и послушным. Наверно, тут все дело в том, что мы с ней так похожи. А может, и в том, что отец вечно в отъезде. Но как бы то ни было, а в общем, в то воскресенье, вернувшись домой и обнаружив на своей постели то самое платье из сундука и рядом с ним колготки, длинную цепочку с розовыми камешками и даже курчавый парик точь-в-точь как ее собственные волосы, я почему-то без всяких возражений напялил все это на себя.

Мать еще немного покрутилась вокруг меня, подкрасила лицо, припудрила пробивающуюся щетину, я глянул в зеркало — и испытал странное чувство. Вообще-то я покрупнее телом, но во всем остальном мы действительно очень похожи: те же полные губы, округлый подбородок, смуглая кожа, темные волосы, даже улыбка — и теперь, глядя в зеркало, я сам готов был поклясться, что вижу не себя, а ее, только лет на двадцать моложе.

— Как мы похожи! — радостно воскликнула она. —  Нет, но как же мы похожи!

Она не успокоилась, пока я не встал перед зеркалом рядом с ней и не подтвердил, что мы выглядим как сестры-близняшки. Что-то во всем этом меня вдруг покоробило. Вроде на самом деле это она идет на вечеринку, а я всего лишь одалживаю ей на время свое тело и свои пресловутые «связи с коллективом». Сняв парик, я торопливо сказал:

— По-моему, это не самая удачная идея.

Она посмотрела на меня с таким удивлением, будто я сообщил ей, что намерен сию минуту сменить пол или перейти в другую религию.

— Нельзя отступать в последний момент!

И с этими словами она приподнялась на цыпочки, вернула парик на надлежащее место, прилепила на шею мушку, расправила лифчик, набитый скомканной бумагой, и подтянула спустившиеся было колготки. Теперь я был ее абсолютной копией.

Пора было выходить. Она пошла со мной к гаражу и только тут, кажется, осознала, что собственноручно реализует один из тех кошмаров, которые ее постоянно преследовали, — дает мне машину, на которой я могу врезаться в грузовик или в поезд. Ее глаза потемнели — казалось, она лихорадочно ищет повод передумать.

— Дай слово, что ты никуда больше не поедешь, только в школу и обратно, — сказала она.

— Только в школу и обратно, — подтвердил я.

Отъезжая, я еще раз увидел, как она стоит под дождем, запахнув на себе халат. Но я уже был на шоссе, я был в машине, я был один и рассчитывал извлечь из этого максимальное удовольствие.

Увы, до школы было совсем недалеко, а дорога оказалась сплошь забита машинами — даже на школьной стоянке все места были заняты. Я поставил машину двумя колесами в кювет (отец называет это «парковкой поизраильски» — никакому американцу, говорит он, и в голову не придет так парковаться), пересек влажный газон и перепрыгнул через деревянный заборчик. Одна из туфель все-таки попала в лужу. У входа шептались друг с другом несколько Ковбоев и одетый во все черное Пират, на лестнице толкались девчонки в нарядах Фермерских Дочерей и Певичек из Ресторанов. Я остановился у порога, постоял, постоял — и повернул обратно. Не знаю, что было тому причиной — то ли промокшие ноги, то ли внезапная мысль о том, что шутка с переодеванием в собственную мать чересчур уж серьезна. А может, я просто представил себе, что как бы я ни выкаблучивался на этой дурацкой вечеринке, мне все равно не избавиться от ощущения одиночества. В общем, как бы то ни было, я решил вернуться домой. Вылезти из кювета оказалось не так-то просто, но в конце концов это все-таки удалось, и еще через несколько минут я уже снова был около нашего дома.

Меня поразила полная темнота. Темно было в гостиной, темно в спальне, даже гараж был погружен в темноту, хотя обычно родители оставляют там свет, чтобы легче было въезжать. Остановив машину на дорожке, я открыл гараж дистанционным пультом. Дверь, как всегда, грохнула о притолоку с таким шумом, будто столкнулись два товарняка. Но в доме не зажглась ни единая лампа.

«Куда она могла деться, в такое позднее время и без машины?» — подумал я.

Так или иначе, но заходить в дом не хотелось. Я нажал на кнопку, закрывающую гараж, и, не дожидаясь, пока дверь снова опустится, тут же вырулил обратно на шоссе. Включил радио, приоткрыл окно и отдался музыке, движению и ветру. Вот теперь я мог наконец насладиться тем кайфом, которого так и не ощутил во время поездки в школу.

Миль примерно через пять я подъехал к перекрестку, с которого наметил свернуть к моей любимой кондитерской. Уже показал было поворот, как вдруг сообразил, что в таком наряде не могу и думать куда-нибудь войти. Ничего не поделаешь, пришлось возвращаться. В поисках развязки, с которой можно было бы повернуть назад, к дому, я доехал до выезда номер четыре, где, помнилось, был мост через шоссе. Подъехав к нему, я наклонился вперед, чтобы лучше разглядеть дорогу.

И тут я увидел их в зеркале.

Они явно следили за мной. Ошибки быть не могло — ехал я очень медленно, чтобы не пропустить поворот, и ряд возле меня был совершенно свободен, но они даже не думали обгонять. Я еще больше сбросил скорость — они тоже (я говорю «они», потому что мне показалось, что за стеклом просматриваются два профиля; зеркало было маленькое, и всю машину я не видел — только хромовый бампер «шевроле» и кусок крыши синего цвета). Я решил съехать на обочину, но тут дождь усилился, и я испугался, что завязну. Тогда я погнал вперед. Тридцать... Тридцать пять... Сорок пять... — больше на этом отрезке не разрешалось, но эти не отставали. Они шли за мной на том же расстоянии и с той же скоростью. Когда я наконец нашел мост и просигналил влево, они тоже просигналили влево. Я вышел в левый ряд — они за мной. Оставалось последнее средство, которое мне часто доводилось видеть в кино. Резко тормознув, я круто рванул руль и пересек сплошную белую линию. Машину вынесло на обочину. Они промчались мимо на большой скорости, но, увидав меня на обочине, тут же попытались затормозить. К счастью, им это не удалось — машины, что шли за ними, возмущенно загудели, и им пришлось остаться в своем ряду, который вынес их на мост.

Минуту-другую я маневрировал, выбираясь из липкой грязи. Вернувшись на шоссе, снова двинулся на юг. Теперь в зеркале заднего вида мои глаза наблюдали одну только темноту. И тут подумалось: это запросто могла быть ошибка — пара стариков возвращались с ночного сеанса и прилепились к впереди идущей машине, чтобы не сбиться с дороги, или какие-нибудь туристы, которые не знают здешних мест, а то и просто двое парней решили позабавиться. Будут завтра рассказывать, как они напугали какую-то женщину в машине.

За всеми этими размышлениями я не заметил, как уперся в мост Вашингтона. Разворачиваться было уже поздно — пришлось пошарить в машине (у матери всегда припрятаны несколько долларов) и насобирать мелочь, чтобы уплатить за проезд.

Времени было полдвенадцатого ночи, но машины шли сплошным потоком, из которого мне удалось выбраться только возле туннеля Линкольна.

И тут я опять их увидел.

Ты, конечно, спросишь, почему я думаю, что это были именно они. Мало ли на свете синих «шевроле» с хромированным бампером и двумя пассажирами? Но у меня было ясное чувство, что это те же самые. Каким-то загадочным образом они ухитрились догнать меня и снова сесть на хвост.

Страха не было, скорее — какое-то неприятное любопытство. Впрочем, особенно размышлять было некогда. Впереди вдруг появился барьер, перегораживавший чуть не половину улицы — он отворачивал все идущие в туннель машины в сторону, чтобы дать выезд автобусам, которые тяжело выбирались из здания автовокзала. Я снова глянул в зеркало — они были далеко, в свете наружных фонарей, а я уже пересек черту темноты у въезда в туннель. Еще успел подумать, что сейчас от них оторвусь, но тут услышал звон разбиваемого стекла.

Что-то острое ударило в заднее боковое окно, чья-то рука в кожаной перчатке раздвинула повисшие осколки стекла и легла на защелку дверцы. Мгновение спустя ктото тяжело опустился на заднее сиденье, и на каком-то странном английском негромко произнес:

— Продолжайте ехать. Не оборачивайтесь.

Я попытался что-то сказать.

— И помалкивайте, — добавил он внушительно.

Мне не раз доводилось слышать, как людей грабили в их машинах, и у меня были для подобного случая выработаны свои хитроумные планы, но странное дело — в эту минуту не удалось вспомнить ни одного из них. Пробка впереди начала рассасываться, и я услышал:

— Поехали!

Я стал лихорадочно соображать, сколько долларов смогу насобирать в машине, нет ли чего-нибудь стоящего в багажнике, но тут в голову пришла смешная мысль, что это могла быть попытка изнасилования: его мог ввести в заблуждение маскарадный костюм — может, он решил, что в машине женщина? — и я попытался стащить с головы парик, чтобы он понял свою ошибку.

— Обе руки на руле, — тихо сказал он.

Я все пытался разглядеть его лицо в зеркале, но он предусмотрительно сел так, чтобы мне ничего не было видно — кроме широкого тупого капота проклятого «шевроле», который продолжал держаться за нами.

— У нас не будет никаких проблем, правда? — спросил голос за спиной.

Я кивнул и почему-то подумал: как он там сидит на этой куче острых осколков?

И тут вдруг он произнес на чистейшем иврите:

— Ну, вот и отлично. У меня есть для вас сообщение, миссис Левин.

Иврит меня, конечно, потряс. Но еще больше потрясло, что он назвал меня «миссис Левин». Он явно принял меня за мать!

— Сообщение такое, — снова заговорил он. — Вы должны кончить это дело.

Я открыл было рот, но тут же его захлопнул.

— Кончить, — с силой подчеркнул он, — и порвать все отношения. Иначе вам будет плохо.

«Кончить, — мысленно зазубривал я, соображая, что придется передать матери этот разговор слово в слово. — Кончить... порвать все отношения... иначе будет плохо...»

— Мы понимаем, что порвать связь за один день невозможно, — вкрадчиво сообщил он. — Мы, собственно, и не заинтересованы в этом. Мы не заинтересованы... э-э... в резких движениях. Скажем, за неделю — вас устраивает?

Я молча кивнул.

— Даже две недели. — Он чем-то посветил, — видимо, посмотрел на календарь наручных часов. — Сегодня двадцать четвертое августа. Значит, крайний срок у нас будет шестого сентября, как раз перед Днем труда. Двух недель вам хватит, не так ли? Движение в туннеле стало более плотным, мы ехали медленно, и он, казалось, совсем уже освоился в машине, потому что голос его звучал вполне обыденно:

— Я дам вам время до последнего дня. И надеюсь, что вы нас не разочаруете. Потому что если не порвете эту связь до шестого сентября, у нас не будет выбора. Может быть, мы подождем еще день, а может — нет, но уж седьмого, самое позднее, нам придется принять меры. «Седьмого сентября», — заучивал я.

— И, поверьте, вам это будет неприятно. — Он наклонился вперед — я слышал за спиной его дыхание — и откашлялся. — А с ним... — он снова откашлялся, — ...с ним нам придется кончать.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Амнон ЖаконтИздательство «Текст»