Махбод Сераджи. Крыши Тегерана

  • Издательство «Эксмо», 2012 г.
  • В небедном квартале огромной столицы живет семнадцатилетний Пашa Шахед, и лето 1973 года он проводит главным образом на крыше, в компании своего лучшего друга Ахмета; юноши шутят, обсуждают прочитанные книги, строят планы на будущее. Паше нравится соседка, красавица Зари, и, хотя она еще в младенчестве обещана в жены другому, робкая дружба мало-помалу превращается в отчаянную любовь.
    Но однажды ночью Паша оказывает услугу тайной полиции шаха. Последствия этого невольного поступка чудовищны, и уже невозможно жить по-прежнему, глядя на мир через розовые очки, — судьба толкает юношу и его друзей на смертельно опасную дорогу...
  • Купить книгу на Озоне

Слезы Фахимех и мокрые волосы Зари

Мы проводим летние ночи на крыше, блаженствуя в распахнутом настежь убежище на высоте птичьего полета. Наши слова не замыкаются стенами, а мысли не облекаются в форму страха. Часами я выслушиваю истории Ахмеда о его молчаливых встречах с Фахимех, девушкой, которую он любит. Его голос становится нежным, а лицо смягчается, когда он рассказывает, как она откидывает назад длинные черные волосы и смотрит на него — а это должно означать, что она его тоже любит. Иначе с чего бы она вела себя с ним так скованно? Мой отец говорит, что персы верят в бессловесное общение — взгляд или жест заключает в себе гораздо больше, чем книга с множеством слов. Отец у меня большой специалист молчаливого общения. Когда я сделаю что-то не так, он только глянет — и становится обидно, как от хорошей оплеухи.

Я слушаю голос Ахмеда, без устали болтающего о Фахимех, а мой взгляд обычно блуждает по соседскому двору, где с родителями и маленьким братом Кейваном живет девушка по имени Зари. Я никогда не видел Фахимех вблизи, так что, когда Ахмед рассказывает о ней, я представляю себе Зари: ее изящные скулы, улыбающиеся глаза, бледную нежную кожу. Почти все летние вечера Зари проводит за чтением, сидя на краю маленького домашнего хозе под вишней и болтая в прохладной воде хорошенькими ножками. Я запрещаю себе смотреть чересчур долго, потому что она обручена с моим другом и наставником Рамином Собхи, студентом-политологом с третьего курса Тегеранского университета. Все, включая родителей, называют его Доктором. Любить девушку друга — это низость, и каждый раз, думая о Докторе, я стараюсь выбросить из головы все мысли о Зари, но любовные терзания Ахмеда мешают мне сохранять ясность рассудка.

Каждый день Ахмед за десять минут доезжает на велосипеде до квартала, где живет Фахимех, в надежде хотя бы мельком увидеть ее. Он говорит, у нее есть два старших брата, они защищают ее, как ястребы. Все знают — если кто-то обидит ее, не избежать тому сломанного носа, вывихнутой челюсти и большого фингала под глазом. Если бы братья Фахимех узнали, что Ахмед увлечен их сестрой, они бы сделали уши самыми крупными частями его тела, то есть изрезали бы его на мелкие кусочки.

Ахмед не из тех, кому можно помешать, и вот он выбирает день, когда братья Фахимех выходят на улицу, и умышленно врезается в стену. Он стонет и скрипит зубами от боли, и ребята отводят его к себе домой, дают пару таблеток аспирина, перевязывают его покалеченное запястье какой-то тряпицей. Фахимех всего в нескольких шагах от него и прекрасно понимает, что именно затевает красивый незнакомец.

Теперь Ахмед преспокойно ездит к ним в переулок и проводит часы напролет с братьями. Они разговаривают обо всем на свете, начиная с национальной иранской футбольной команды этого года и кончая возможными призерами следующего. Он говорит, что не возражает, если братья Фахимех заболтают его до смерти, быть бы только рядом с ней. Они весь день играют в футбол, и Ахмед вызывается быть вратарем, хотя вратарь он никудышный. Пока другие парни гоняют мяч под палящим зноем тегеранского дня, Ахмед стоит на месте. Предполагается, что он защищает ворота своей команды, но на самом деле он смотрит на Фахимех, а девушка наблюдает за ним с крыши дома.

Проходит всего несколько игр, и Ахмед вынужден отречься от поста голкипера. Он настолько поглощен созерцанием Фахимех, что оказывается не готовым к атакам противника, и его команда всегда проигрывает, по крайней мере пять или шесть очков. Когда Ахмед играет форвардом, команда снова начинает выигрывать, но тогда ему приходится бегать за мячом, а не переглядываться с Фахимех.

Итак, Ахмед предлагает план. На следующий день я должен пойти с ним. Он познакомит меня со своими новыми друзьями и постарается, чтобы я оказался в команде противника. Во время решающего матча я пульну мячом ему в колено, а он разыграет неудачное падение и серьезную травму. Тогда ему придется снова играть вратарем. Он станет вратарем-мучеником, который играет, превозмогая боль,— это, без сомнения, произведет впечатление на Фахимех.

Я соглашаюсь, но в глубине души беспокоюсь, что подумает обо мне Фахимех, если я свалю с ног Ахмеда. Но потом я представляю себе тот день, когда мы расскажем ей, что все это было подстроено, чтобы вернуть Ахмеда на место вратаря.

— Только не врежь мне по-настоящему,— с улыбкой предупреждает Ахмед.

— Не сомневайся, хирург-ортопед будет наготове,— в тон ему отвечаю я.

— Ох, перестань. Ты же знаешь, у меня хрупкие кости. Только ударь легонько, остальное я сделаю сам. План выполнен мастерски. Ахмед заслуживает золотой медали за изображение мучений и «Оскара» за роль вратаря, получившего ужасную травму. Глядя на его лицо, сияющее от сознания того, что на него смотрит Фахимех, я боюсь, как бы он и вправду не ушибся, бесстрашно ныряя вправо и влево, под ноги нападающих,— и все это на асфальте. Ладони и локти расцарапаны, брюки на коленях разорваны. Он морщится от боли, отдает мяч и украдкой поглядывает на крышу, откуда за ним внимательно наблюдает Фахимех. Я вижу даже, как она ему улыбается.

Брат Фахимех ловит мой взгляд, и я понимаю — я больше ему не нравлюсь, точно так же, как мне не нравится Ирадж, потому что он пялится на сестру Ахмеда. Он не пожимает мне руки, когда я прощаюсь со всеми. Он выше и крупнее меня, и я ухожу успокоенный — если он когда-нибудь решит навредить мне или Ахмеду, мне не придется предавать святое братство боксеров.

Проходит недели две. Я сижу в потемках на крыше. Вершины деревьев раскачиваются от легкого ветерка. Тут я слышу, как открывается, а затем захлопывается дверь во дворик Зари.

"Не смотри",— решительно говорю я себе, но, едва я узнал этот звук, мое сердце заколотилось. "Возможно, это Кейван«,— уговариваю я себя. Я закрываю глаза, но при этом обостряется слух и сердце бьется еще сильнее. Через двор шлепают босые ноги, журчит вода в хозе от медленных движений ее ступней, и с тихим ритмичным шелестом, хорошо знакомым мне по многим часам чтения, переворачиваются страницы книги. К тому времени, как на мою крышу забирается Ахмед, она успевает прочитать четыре страницы. Он медленно усаживается на низкую стену, разделяющую крыши, и трясущимися руками зажигает сигарету. На краткий миг огонек от спички освещает его заплаканные глаза.

— Что-то случилось? — спрашиваю я.

Он мотает головой, но я ему не верю. Мы, персы, слишком глубоко погружены в несчастья, чтобы сопротивляться отчаянию, когда оно постучится в нашу дверь.

— Ты уверен? — настаиваю я, и он кивает.

Я решаю оставить его в покое, ведь именно этого ожидаешь от людей, когда не хочется разговаривать. Несколько минут он сидит, словно окаменев, пока тлеющий кончик сигареты не подползает к пальцам, потом шепчет:

— У нее есть поклонник.

— У кого?

Я гляжу вниз, на Зари; ее ступни цвета слоновой кости колеблют отражение луны в воде, и она сверкает, как жидкое золото.

— У Фахимех. Парень, который живет за два дома от нее, завтра вечером посылает к ней в дом своих родителей.

Я в растерянности. Я не знаю, что сказать. Люди, упорно сующие нос в чужие дела, редко знают, что сказать или сделать. Интересно, зачем они вообще спрашивают? Я прикидываюсь, будто рассматриваю мерцающие огни города, теряющиеся в сумрачной дали.

— Когда ты об этом узнал? — спрашиваю я наконец.

— Ты вечером ушел, а мы с ее братьями пошли во двор выпить холодной воды, и тогда они мне сказали.

— Она была поблизости?

— Да,— говорит он, пристально глядя в небо, чтобы не дать слезам пролиться.— Она наливала воду из кувшина в мой стакан, когда они мне сказали. Он вспоминает о сигарете и глубоко затягивается.

— Я сидел на стуле, а она стояла рядом, почти наклонившись надо мной. Она все время, не мигая, смотрела мне в глаза.

Ахмед горько усмехается.

— Она была так близко, что я чувствовал на лице ее дыхание, от ее кожи пахло чистотой — как от мыла, только приятнее. Один из братьев спросил, собираюсь ли я поздравить их маленькую сестру, но слова застряли у меня в горле.

Ахмед опускает голову, по щекам текут слезы. Роняет окурок и наступает на него.

— Она слишком молода,— шепчу я.— Ну, скажи мне, сколько ей — семнадцать? Как могут они выдавать замуж семнадцатилетнюю девочку?

Ахмед безмолвно качает головой.

— Может быть, ее родители отвергнут его,— говорю я, чтобы посеять в его сердце надежду.

— Он нравится ее близким,— говорит Ахмед и вытаскивает из пачки еще одну сигарету.— Он выпускник колледжа, ему двадцать шесть, он работает в Министерстве сельского хозяйства. У него есть машина, и скоро он купит собственный дом в районе ТегеранПарс. Они ему не откажут.

Он закуривает и протягивает мне пачку. Я представляю себе, как неожиданно появляется мой отец и пригвождает меня к месту неодобрительным взглядом, задевающим больше, чем хорошая оплеуха. И отказываюсь.

Я смотрю на печальное лицо Ахмеда и жалею, что ничем не могу ему помочь. Для нас обоих это историческая ночь. Мы переживаем первое серьезное разочарование в жизни. Это грустно, но, должен признаться, и волнующе. От этого я чувствую себя взрослым.

— Ты знаешь, как это больно? — спрашивает Ахмед между затяжками. Я отчаянно желаю принять на себя его боль.

— Ну, я читал о таком в книгах,— признаюсь я с некоторым смущением. Потом смотрю в сторону дворика Зари и добавляю:

— Но пожалуй, могу себе это представить. Вечером следующего дня Ахмед просит меня пойти с ним в переулок, где живет Фахимех. Я соглашаюсь, хотя мне и не хочется встречаться с ее братьями, особенно с тем, который ненавидит меня за то, что я веду себя как Ирадж. Солнце село, один за другим зажигаются фонари. Некоторые жители только что полили свои деревья и тротуары, как это принято в Тегеране, и запах мокрой пыли несколько смягчает сухую вечернюю жару. Какие-то парни очень шумно играют в футбол. Полагаю, это финальная вечерняя игра. Женщины, собравшись вместе, беседуют, а молодые девушки со смехом бегают, взявшись за руки.

Я никогда не видел, чтобы Ахмед был так опечален. Мы ходим взад-вперед по переулку, и он замедляет шаги каждый раз, когда мы приближаемся к дому Фахимех. Он прислоняется лбом к камню и закрывает глаза.

— Я чувствую ее по другую сторону этих стен,— шепчет он.— Она знает, что я здесь. Мы дышим одним и тем же воздухом.

Мимо проходят знакомые Ахмеда. Они не против поболтать, но ни Ахмед, ни я не расположены к разговору, и мы продолжаем вышагивать. Мы снова подходим к дому Фахимех, Ахмед останавливается и упирается кулаками в кирпичи, как измученный воин у подножия крепости.

А в доме компания взрослых обсуждает соглашение между двумя молодыми людьми сроком на всю жизнь. Мать будущей невесты обычно счастлива и горда, если только претендент не полный неудачник. Мать будущего жениха сдержанна и спокойна; она в уме все примечает, чтобы воспользоваться этим позже, если брак не будет заключен. До тех пор, пока пара не вступит в счастливый союз, эти наблюдения останутся в ее памяти. Кто знает, как могут сложиться отношения между двумя незнакомыми людьми? Если семье суждено распасться, ценная информация всегда поможет перевесить чашу весов в ее сторону. Все здесь законная добыча, начиная с цвета обоев в гостиной и кончая габаритами зада будущей тещи. Отцы приветливы и больше озабочены едой и питьем, похваляясь, как это принято у отцов, кто своими высокопоставленными знакомыми, а кто и выгодной аферой с превосходным земельным участком у Каспийского моря. Существуют еще тетушки, дядюшки, другие члены семьи и лучшие друзья — все они счастливы оказаться здесь, потому что им больше нечем заняться.

Все разговоры в основном о деньгах. Чем владеет жених? Есть ли у него дом? Водит ли он машину? Какая модель и год выпуска? Мы рассчитываем на американскую марку, «бьюик» или «форд». Каково приданое? Сколько семья жениха платит семье невесты? Каковы будут алименты, если случится развод?

Обычно будущие невеста и жених сидят отдельно и не разговаривают. Они избегают даже смотреть друг на друга. Я знаю, Ахмеду интересно, о чем думает Фахимех, тихо сидя в переполненной народом комнате. К примеру, меня беспокоило бы именно это, если бы я любил Зари и ее выдавали замуж за кого-то другого, кроме Доктора. Мне интересно было бы узнать, думает ли Зари обо мне. Мне интересно было бы узнать, прихорашивалась ли она, и если да, то я спрашивал бы себя зачем. Разве она не хочет, чтобы мой соперник считал ее некрасивой и не захотел взять замуж? Я бы сильно ревновал к этому мужчине, который будет смотреть в ее красивые голубые глаза и мечтать о том, как обнимет ее, притронется к ее лицу, почувствует прикосновение ее теплого тела.

«Господи, я так рад, что не люблю Зари; бедный Ахмед, наверное, ужасно мучается».

Мы ждем до десяти вечера, но из дома Фахимех никто не выходит. Мы возвращаемся на велосипедах к себе, быстро ужинаем, потом забираемся на крышу. В гнетущем молчании медленно ползут часы. Кажется, что контуры Эльбурса не возносятся вверх, как обычно, а съеживаются в наступающем сумраке. Жара не спадает, и возникает ощущение, что мы сидим, обливаясь потом, дни напролет. Что можно сказать семнадцатилетнему мальчику, влюбленному в семнадцатилетнюю девочку, которую собираются продать за несколько тысяч персидских туманов приданого и сомнительное обещание счастья?

— Думаю, ты должен сказать ей, что любишь ее,— выпаливаю я вдруг.

Ахмед насмешливо фыркает.

— Какой от этого толк? И потом, разве она этого не знает?

— Может быть, знает... может быть, она думает, что ты, возможно, любишь ее, но она ведь не знает наверняка. Ты не говорил ей о своих чувствах и, конечно же, ничего не сделал, чтобы ей это доказать.

— Я каждый день мысленно разговариваю с ней,— мямлит он.

Его ответ вызывает у меня улыбку.

— Ахмед, она — единственный человек, который может остановить свадьбу. Ее родители могут всетаки заставить ее выйти за него. Даже если твои действия ничего не изменят, ты должен дать ей повод для борьбы.

— Думаешь, она может? — спрашивает Ахмед.

В его голосе трепещет искреннее изумление.

— Думаю, сможет, если ты вмешаешься, а если нет — что ты теряешь?

Над дверью Зари загорается свет. Она выходит во дворик, грациозно опускается на колени на краю хозе. Ночной прохлады никак не дождаться, и Зари наклоняется вниз и немного в сторону, опускает волосы в воду, потом ловко скручивает их и закалывает на голове. По шее и спине стекают капли. Наверное, я слишком долго смотрю во двор Зари.

— Значит,— почесывая макушку, говорит Ахмед задумчиво,— ты считаешь, если бы кто-то подошел к Зари и сказал, что любит ее, она передумала бы выходить замуж за Доктора?

— Дело не в этом... тут другое,— запинаюсь я.— Зари хочет замуж за Доктора, так что вопрос это не простой. И потом, я не имею в виду Зари и себя. То есть я говорю о тебе с Фахимех.

Чтобы скрыть улыбку, Ахмед прикусывает нижнюю губу.

— Думаешь, она пойдет против воли родителей?

— Я же сказал, у Зари другая ситуация! — рычу я.

— Я не имел в виду Зари. Я говорил о Фахимех. На этот раз Ахмед даже не пытается спрятать улыбку.

— Так ты думаешь, она пойдет против воли родителей? — повторяет он.

Я трясу головой, чтобы прогнать мысли о Зари, и отвечаю:

— Ради любви люди совершают удивительные вещи. В книгах полно замечательных историй на эту тему, и, знаешь, эти истории не сплошные выдумки. Они неотъемлемая часть жизни написавших об этом людей, поэтому преподают читателям бесценные уроки. Ахмед замечает знакомый блеск в моих глазах, качает головой и хмыкает.

— Я знаю, мне надо больше читать.

Горячее солнце висит высоко в небе, и я понимаю, что проспал. Я вижу, что Ахмед уже ушел, и с меня немедленно слетает сонный дурман. Я сбегаю вниз, надеваю ботинки и бормочу приветствие маме. Она идет по коридору с большим стаканом особого машинного масла для меня. Скорчив мину, я устремляюсь мимо нее во двор, к велосипеду.

— Куда ты? — окликает мать.— Не позавтракал!

— Нет времени! — вскакивая на велосипед, кричу я.

Она вполголоса ругается.

Я изо всех сил кручу педали и, завернув за угол, обмираю. Несколько парней удерживают братьев Фахимех, а у Ахмеда лицо залито кровью. Слышны визг и крики. Старший брат Фахимех велит Ахмеду убираться. Ахмед спокойно стоит на месте, никто его не сдерживает. Я соскакиваю с велосипеда и подбегаю к нему.

— Что происходит? — с тревогой спрашиваю я. Ахмед не отвечает, и я, предполагая худшее, поворачиваюсь к нападающим. Я заставляю себя расслабиться и подготовиться к бою, легонько подпрыгивая и потряхивая кистями, чтобы разогреть их перед тем, как сжать в кулаки.

Ахмед ласково улыбается и берет меня за плечо.

— Я последовал твоему совету. Я пытался сказать Фахимех, что люблю ее,— объясняет он, указывая на девушку, рыдающую на крыше,— но, похоже, это услышал весь свет.

Фахимех наблюдает за нами, прекрасно понимая, что семнадцатилетний паренек сделал первый шаг к тому, чтобы стать мужчиной, дав ей почувствовать себя женщиной больше, чем сумели это сделать все тетушки, дядюшки и все формальности предшествующего вечера. Если ей придется выйти за мужчину, которого выбрали родители, она, по крайней мере, будет знать, что ее любит человек, не побоявшийся пойти наперекор традиции.

Я надеюсь только, что ради Ахмеда она проявит смелость не повиноваться родителям.

Несколько дней спустя мама за ужином пересказывает слухи о прелестной молодой девушке из соседнего квартала, которую против воли выдают замуж за нелюбимого человека.

— Я не знаю ее,— говорит она,— но ужасно переживаю. Я внимательно слушаю, сохраняя бесстрастное выражение лица.

— Я слышала, что она заперлась в комнате и отказывается есть и разговаривать с кем бы то ни было. Отец качает головой.

— Пора родителям в этой стране уяснить себе, что душа их детей важнее традиций. Вы, молодые люди, должны взять на себя ответственность за ваше будущее,— говорит он мне.— Если человек достаточно взрослый, чтобы жениться, у него наверняка хватит ума решить, зачем ему жениться, черт побери.

Мать кивает.

Вечером после ужина я снова забираюсь на крышу. Я чую запах сигареты Ахмеда, слышу его шаги на лестнице, и вот наконец он устраивается рядом со мной.

— У меня есть звезда там, наверху? — спрашивает он.

Я знаю, он не ждет ответа.

— Я вижу твою,— утверждает он, указывая на яркую звезду высоко над горизонтом.— Она ослепительна!

— Это не моя,— невольно улыбаясь, возражаю я.— Слишком яркая. Наверное, это Фахимех. Свет такой яркий, потому что она думает о тебе.

Ахмед со вздохом вытягивается на спине и закрывает глаза. Я следую его примеру, понимая, что приглушенного звучания ночной симфонии не хватит, чтобы избавить нас от тревог. Я вдыхаю запах мокрого асфальта и наслаждаюсь тем, как ночной ветерок овевает закрытые глаза.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Издательство «Эксмо»Махбод Сераджи