Дыхание камня: Мир фильмов Андрея Звягинцева

  • Дыхание камня: Мир фильмов Андрея Звягинцева. — М.: Новое литературное обозрение, 2014. — 456 с.

    Евгений Васильев

    Собачье сердце

    Революция 1917 года и профессор Преображенский породили новый биологический вид — человека-собаку Шарикова. Сетевая революция XXI века породила «Анонима». Аноним — существо ловкое и почти не отличающееся умом от собаки. Анонимы не обладают ни достатком, ни свойствами, ни душой. Однако, сбиваясь в стаю, Анонимы становятся всемогущи и непобедимы. В древности «Анонимы» имели другое имя — «Народ». А Народ «право имеет». Постепенно Анонимы заполняют собой просторы интернета. Потом, подобно зомби из фильма ужасов, выползают на Тахрир и Манежку. Трепещут полковники Африки. Прячутся по углам шейхи Персидского залива. Бывшие хозяева Европы получают статуэткой по морде. В России Алексей Навальный поднимает Анонимов на борьбу с властью «воров и жуликов». Посадские люди бросаются под боярские сани с мигалками. С колокольни оземь летят кумиры прошлого — целовальники Юрка Лужков и Никитка Михалков.

    Не многим лучше судьба у кумиров настоящего — «народных печальников». Стоит лишь голову приподнять над толпой Анонимов, стать чуточку богаче, умнее, удачливей. И ты, Навальный, и ты, Шевчук, — встал в позу — получи дозу. Гнев русского Анонима находит свое иносказательное выражение в леволиберальном игровом кино — «Новой волне». Яркая документалистика симпатизирует Анонимам уже вполне открыто. Почти все актуальное в 2006–2010 годах отечественное кино (и правое, и левое): «Сумаcшедшая помощь», «Волчок», «Дикое поле», «Юрьев день», «Школа», «Россия-88», «Революция, которой не было» и примкнувшее к нему квазиотечественное «Счастье мое», — ставя диагноз действительности, смотрят на нее глазами маленького человека. «Какраки» Ивана Демичева — редкое исключение. Между властью и народом, между знатью и плебсом назревает война.

    И вот на фоне этого эгалитаристского, преимущественно левого кино, на фоне набирающей силу толпы Андрей Звягинцев снимает самый антинародный фильм двадцатилетия — «Елена», картину, которая в контексте современной политической жизни может стать знаменем элиты в войне с Шариковыми всех пород. Со времен «Собачьего сердца» Владимира Бортко мы не видели ничего подобного.

    Если отбросить метафоры и впасть в преступную вульгарность, то сюжет «Елены» можно описать как битву родственников за роскошную квартиру на Остоженке. Тема для популярной передачи «Час суда». «Новые аристократы»: молодящийся пенсионер-миллионер Владимир (Андрей Смирнов) и его наследница-чертовка Катя (несравненная Елена Лядова) противостоят «выходцам из глубин народа» — жене Владимира медичке Елене (Надежда Маркина), ее безработному сыну Сереже (Алексей Розин), ее невестке Тане (Евгения Конушкина), ее внукам — гопнику-уклонисту Саше (Игорь Огурцов) и Анониму-младенцу.

    Сражение развивается неспешно, даже интеллигентно. Но на пике конфликта Елена и ее простодушный сын Сережа в качестве убойных аргументов начинают почти дословно цитировать Швондера и Полиграфа Полиграфовича. Шариков: «Мы в университетах не обучались, в квартирах по пятнадцать комнат с ванными не жили... Только теперь пора бы это оставить. В настоящее время каждый имеет свое право...» Швондер: «Мы, управление дома, пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома». Елена: «Какое вы имеете право думать, что вы особенные? Почему? Почему? Только потому, что у вас больше денег и больше вещей?» Сережа в ответ на отказ предоставить очередной бессрочный кредит: «Не, ну чё за фигня!», «Вот, блять, жмот, а!» (читай: «Где же я буду харчеваться?»). Елена ничтоже сумняшеся выгребает сейф Владимира, так же как и Шариков, который присваивает в кабинете Филиппа Филипповича два червонца, лежавшие под пресс-папье.

    После Первой мировой войны Европа была в ужасе от масштабов свершившейся бойни. Казалось, что уже никто и никогда и не подумает повторить этой ошибки. В двадцатые годы прошлого века журналисты брали интервью у выдающегося философа истории Освальда Шпенглера. Задали вопрос: «Будет ли Вторая мировая война?» Шпенглер ответил: «Конечно, будет». Журналисты опешили и задали вопрос второй: «Когда и почему?» Шпенглер усмехнулся и ответил: «Через двадцать лет. Потому что к этому времени уже вырастет поколение, которое не знает ничего о Первой мировой». После социальных экспериментов в XX веке тоже казалось, что мир уже никогда не сможет ввергнуть себя в поиски «Большой, Священной Правды». Так казалось в 1989–1993 годах.

    ... Прошло двадцать лет.

    Случилась смена поколений. Сейчас социализм и его прелести для тех, кому сейчас меньше тридцати пяти, — абстракция. Умственная конструкция. Уход Гурченко, Козакова, Лазарева — этот список можно продолжать — имеет гораздо более страшный эффект, чем мы представляем. Позднесоветская интеллигенция, хотя и чуждая потребительскому обществу, выработала все-таки за семьдесят лет иммунитет к коммунистическому идеализму, ко всякому идеализму вообще. Владеют умами в обществе и руководят страной преимущественно те, кому за тридцать пять. Главреды и режиссеры, актеры и министры девяностых, пережившие брежневский СССР в зрелом возрасте и почувствовавшие все его плюсы и минусы на своей шкуре, сохраняли здоровый скепсис к идее социального равенства, некую дистанцию. А потом они стали исчезать один за другим. Из тех, кто подписал «письмо сорока двух», осталось всего восемнадцать человек. И левые, и националистические настроения все больше овладевают обществом в России после 2004–2006 годов именно из-за смены поколений.

    Новое поколение захватывает власть в культуре и рвется порулить страной. Не только у нас — во всем мире. Бесчисленные новые леваки: Прилепины, Удальцовы, Манцовы — помнят только обиды девяностых. СССР для них — все же голубое детство. Новые культуртрегеры идеализируют социалистическое прошлое — кстати, не только советское, а вообще любое. Настоящее — «медведпутская Эрэфия» — все свои язвы демонстрирует в упор. Они у нее наличествуют, как у любого общества в режиме реального времени. А прошлое и далекое — прекрасно и величественно. За Прилепиными и Удальцовыми стоят миллионы Анонимов.

    Основа сетевых форумов — это человек семнадцати-тридцати трех лет, человек, которому в 1991 году было максимум тринадцать. Для него мычать: «Да здравствует Сталин!», «Хайль Гитлер!» или «Харе Кришна!» — приятная обыденность в перерывах между сеансами мастурбации. Все бы ничего, но благодаря интернету Анонимы-Шариковы создали критический перевес в культурном и идеологическом пространстве. В XIX или XX веке их невнятную писанину попросту бы не взяли ни в «Земский вестник», ни в «Районную вечерку». Техническая революция дала голос миллиардам дураков, доселе прекрасным в своем безмолвии. Наступление Сережи из Бирюлева, египетского отребья или киргизских «мырков» — это не только захват роскошных квартир в Москве, Каире или Бишкеке. Это крушение Сознания и торжество Зверя.

    По сравнению с «Изгнанием», которое оттолкнуло многих иносказательностью, сюжет «Елены» получился ясным и прозрачным. Тому одной из причин стала вещь весьма прозаическая — экономический кризис 2009 года. Известно, что в планах режиссера были более затратные проекты, но от амбициозных планов пришлось отказаться в пользу бюджетной «Елены». Возможно, что этой вынужденной «бедностью» фильм только обогатился, став понятнее и ближе отечественной и каннской кинокритике.

    Кинолента наполнена целыми сгустками сиюминутной реальности, в которой многие могут узнать себя и обстоятельства собственной жизни. Бирюлево, кухня два на три, пивасик по вечерам — мир потомков Елены. Фитнес-клуб «Enjoy», модные квартиры в Бутиковском переулке стоимостью по три-четыре миллиона евро — мир Владимира и Кати. В качестве общенациональной идеи, связывающей Бутиковский переулок и Бирюлево, выступает фоновый телевизионный эфир, опьяняющий сознание героев и невольно прельщающий их будущими беззакониями. Когда будете смотреть «Елену», обратите внимание на журча- щие в фильме и популярные в народе телепередачи «Малахов+», «Контрольная закупка», «Жить здорово», а также на реплики о журналах для милых женщин, сканвордах, кроссвордах и эротических журналах. Невинные призывы «изменить вектор своего вкусового пристрастия», «сделать здоровую пищу очень вкусной» зловеще переходят в философские обобщения: «Это вот такая типично советская система, вот просто обязательно надо человека загрузить так в надежде, что потом-то его... Может быть, к концу сезона он вырулит». Или: «Страна ужаснется от того, что у вас, клянусь, вот все повторится, вы еще поплачете за все, что вы сделали, и ты тоже ответишь за все». A propos промелькнет и реплика, которая может раскрыть и многое в судьбе самого режиссера, а следовательно, и дать ответ на неразгаданные загадки из «Возвращения», «Изгнания» и новеллы из альманаха «Нью-Йорк, я люблю тебя».

    Ругая плебс, автор этих строчек должен с горечью признать, что Сережа — это и он сам в значительной степени. Малогабаритная квартира, четверо детей, инфантилизм, иждивенчество, лежание на диване, сидение у компьютера, пиво «Балтика № 9» по вечерам, утрам и дням, сосание денег у родителей — это все про меня. Я ненавижу в себе Сережу Шарикова. Мне кажется, что я другой, совсем другой. Мне кажется. Я очень в это верю. Несмотря на всю кинематографическую и социальную новизну, «Елена» все равно остается характерно «звягинцевским» фильмом. Узнается уникальный авторский почерк. В этом можно убедиться, посмотрев и ранние короткометражные картины — «Бусидо», «Obscure», «Выбор», новейшую новеллу из альманаха «Эксперимент 5ive», выпущенную уже после «Елены». Но, в конце концов, Герман, Муратова и Тарковский тоже всю жизнь «снимали один фильм», за исключением самых ранних работ. Индивидуальный почерк — признак мастерства.

    В «Елене» мы снова видим конфликт внутри семьи и суровые беседы с Отцом, снова слышим лаконичные и емкие диалоги. Это почерк Олега Негина — штатного сценариста Звягинцева. Негин всегда плетет сюжетную паутину неспешно, но ловит в нее зрителя коварно. В операторах — Михаил Кричман, который даже ярмарочную Москву рисует в селадоновых, эмалевых тонах, слегка обезлюдевшей. Планы преобладают длинные, секунд по тридцать-пятьдесят. Кажется, что даже реквизит, который может в реальной жизни валяться по углам, специально уносят из глубины кадра прочь. Получается хитрый эффект: несмотря на узнаваемость Москвы, она все равно чуть-чуть притчевая выходит. Среди дальних родственников «Елены» самый близкий, пожалуй, — это «Декалог» Кшиштофа Кесьлевского с его пустынной теологией варшавских кварталов.

    Но, несмотря на политическую валентность, «Елена» — не политическая картина в современном понимании этого слова. В своих многочисленных интервью Звягинцев строго журит современное общество в духе «У нас все давно продано Америке!». Вот и в «Елене» новая элита также осознает себя как «гнилое семя», не имеющее будущего. Звягинцев одинаково далек и от красных, и от белых. Тем не менее в бурлении 2011 года фильм сочится политическими коннотациями и играет на стороне контрреволюционеров. Антинародный его пафос бросается в глаза, а вот антиэлитарный — еле виден. То, что с самых первых рецензий картина стала восприниматься многими как политический манифест, будет, наверное, не по нутру режиссеру. Для него «Елена» прежде всего разговор о «мистерии обрушения душевного состояния общества», беседа о конце мира, а не увядании политических партий.

    «Елена» — это идеология, но идеология не местечковая, красно-белая, а иконоборческая, тысячелетняя. За фасадом поверхностных трактовок маячит тотальный протест против возрожденческого гуманизма, коего и марксизм, и либерализм — родные дети. «Елена» — это протест против модерна и его порождения — гедонизма. Протест против антропоцентризма, высшей ценностью которого является человек. И в «Изгнании», и в «Возвращении», и в «Елене» ударные моменты — жертвоприношение человека во имя чего-то иного. Чего? Аристотель говорил, что предлагать человеку лишь человеческое означает обманывать человека и желать ему зла, поскольку главной частью своей, какой является душа, человек призван к большему, нежели просто человеческая жизнь. Ему поддакивает Хайдеггер: «Смысл же существования заключается в том, чтобы позволить обнаружить Бытие как „просеку“ всего Сущего».

    Фокус в том, что в глубине «Елены» таится фундаментальная онтология, идущая от греков к Мартину Хайдеггеру. А на этом фундаменте строится здание геройства, доблести и чести, по сути, дворянской, аристократической этики. Счастье, любовь и даже достаток, по Звягинцеву, должны стоить очень дорого. Какая уж тут буржуазия, какой «бубль-гум»? Где здесь социалистическая забота о народном быте? Наоборот, благими намерениями — абортами, врачами-убийцами и пивом с воблой — вымощена дорога в ад.

    Парадоксальным образом новый фильм Звягинцева играет на поле почвенничества и аристократизма, где у нас в капитанах — Никита Михалков. Однако коренное отличие европейского любимца от Бесогона в том, что Звягинцев наливает просто безбрежные океаны сомнений. Там, где у Михалкова — готовые ответы: «Родина», «усадьба», «честь», у Звягинцева — одни вопросы. Звягинцев намекает, но не диктует. За это и люби´м прогрессивной общественностью. Творчество его сопротивляется истолкованию, сопротивление же стимулирует новые и новые интерпретации.

    У фильма «Елена» — глубокое дно. И автору отдельной рецензии его не достичь.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Андрей ЗвягинцевДыхание камняЕвгений ВасильевКиноМир фильмов Андрея ЗвягинцеваНЛОновинкиНовое литературное обозрениеСобачье сердце