Саша Филипенко. Травля

  • Саша Филипенко. Травля. — М.: Время, 2016. — 224 с.

    Саша Филипенко, как всегда (то есть как и в романах «Бывший сын» и «Замыслы»), актуален, наблюдателен, остроумен и — лаконичен. Ему снова удалось упаковать в небольшую книжку полноформатный остросюжетный роман. Конечно, налицо навык телевизионного сценариста Первого канала и «Дождя», но чувствуется и другое: герои Саши Филипенко — его ровесники и современники. Музыканты, футболисты, журналисты, политтехнологи... Им не повезло с эпохой. Они остро ощущают убегающую молодость, может быть, поэтому их диалоги так отрывочны и закодированы, а их любовь не предполагает продолжения. «Травля» — это история о том, что цинизм и ирония — вовсе не универсальная броня.

    Важный эпизод главной партии, в котором кое-что начинает проясняться.

    Сегодня вечером я дам лучший концерт в своей жизни. Я буду сдержан, последователен и почти незаметен. Важно звучать не самому, но дать зазвучать голосу композитора. Я дождусь, когда в зале повиснет тишина, и вступлю:

    — Месяц назад мне позвонил Лев, мой старший брат. Я был немного удивлен, потому что мы никогда особенно не общались. Знаете, десять лет — плохая разница. Говорят, что между братьями должно быть гораздо меньше. Единственное, что у нас было общего, — голос.

    В последние годы Лев жил отдельно. Раз в год приезжал на день рождения мамы, раз в месяц, пока в этом была необходимость, переводил нам деньги. Я часто бывал с концертами в Москве, но брат никогда не посещал их. Лишь однажды, как раз за неделю до этого звонка, он появился на моем выступлении, но и тогда ушел уже во время второй части. Если честно, я был уверен, что его звонок вызван именно этим. Вероятно, подумал я, брат решил извиниться, но нет, оказалось, что нет...

    Брат позвонил в субботу. Я был уже здесь, в Лугано, готовился к воскресному концерту.

    — Ты в Швейцарии? — спросил Лев.

    — Да, — ответил я.

    — В Лугано, да?

    — Да. Ты чего звонишь? Что-то с мамой? — Нет-нет! С мамой все хорошо! Не беспокойся! Но вот то, что ты в Лугано, — это очень хорошо! Не планируй ничего на завтра! Я тоже прилечу. Нам нужно поговорить.

    — Может, перенесем все на послезавтра?

    — Нет! Послезавтра меня уже не будет...

    — Где тебя не будет, Лев?

    — Нигде!

    Я ничего не понял, но насторожился. Знаете, больше всего меня удивил не звонок даже, не это странное «послезавтра меня уже не будет», но интонация, звукоизвлечение, с которым говорил брат. Лев всегда был человеком шумным, веселым, в какой-то степени даже дерзким, он никогда бы не стал просить о встрече таким тихим, кротким, будто остинато пиано, тоном...

    На следующий день он действительно прилетел. Лев выглядел растерянным. Ну, может и не растерянным, но, во всяком случае, чем-то озадаченным. Признаться, я смотрел на него как завороженный. Вся эта ситуация, безусловно, очень заинтриговала меня. Судите сами: мой брат не разговаривает со мной годами и вдруг прилетает в Швейцарию.

    — Что стряслось-то, Лев?

    Брат улыбнулся. Печально. Не мне, но будто самому себе. Пока разливали напитки, мы молчали. Затем я поднял бокал, но Лев отказался чокаться.

    — Ладно, давай к делу, — спокойно начал он. — Завтра утром меня уже не будет. Сейчас я тебе все расскажу, и мы разойдемся по номерам, хорошо?

    — Что значит «не будет», Лев?

    — Не будет — значит, не будет. Пожалуйста, не ори!

    — «Лев, что ты несешь?!

    — Прошу тебя, помолчи. Завтра, предупреждаю сразу, будет нелегко. Тебе в первую очередь. Ты у нас парень впечатлительный.

    — Лев, ты можешь мне объяснить, что происходит?!

    — Если не будешь перебивать — объясню! Давай лучше выпьем...

    — Но за что, Лев?!

    — За знакомство, брат, за знакомство!

    Мы выпили. Лев взял в руки телефон, набрал чей-то номер и сказал, что освободится через несколько часов. Женский голос в трубке оказался весел. Хороший знак, подумал я, все еще обойдется...

    — Знаешь, — продолжил Лев, — я все никак не мог решить, когда же начинается моя история? Рождение? Школа? Переезд в столицу? Как там это у вас называется в музыке? Увертюра? Вступление? Затакт?

    — Лев, прошу тебя, не тяни!

    — Хорошо, хорошо... В общем, теперь я, кажется, понимаю, что это год 1998-й... Да, именно 98-й... И Лев начал свой рассказ.

    — Год идет обычный, год идет рядовой: дипломаты подписывают бессмысленные соглашения, футболисты забивают судьбоносные голы. Мужья изменяют женам, дешевеет красная икра. Как и в любой другой год, падают самолеты «Эйрфранс» и в Мекке давятся паломники. Мне тринадцать, тебе три. Мы живем себе без бед, но в один прекрасный день на страну обрушивается ураган, а вслед за ним и дефолт.

    Как сейчас помню: я спотыкаюсь на входе в кухню — бабушка и мама плачут. Что случилось, спрашиваю — ответа ноль. Бабушка маме вытирает слезы, та ей алаверды. Плачут, всхлипывают, сопят. В конце концов, мама берет себя в руки и говорит что-то вроде того, что теперь мы будем на всем экономить. Вот так.

    Я ничего не понимаю. Слезы, «экономить», что к чему? Из папиного кабинета доносится какой-то стук. Странно, думаю, папа же должен быть на работе. Захожу в его кабинет — отец сидит, ноги на столе. Бросает баскетбольный мяч в стену. Ровно так, монотонно бросает. Папа, говорю, что случилось? Выйди, отвечает он.

    Ситуация проясняется в конце августа. Мы с мамой идем выбирать мне костюм. Я думаю, что в какой-нибудь дорогой магазин, но мы вдруг оказываемся на Апрашке. Дыра, где закупаются мои голожопые одноклассники. Я говорю: «Мама, что мы здесь делаем?» — «Пришли выбирать тебе одежду, дорогой!» — «Мам, но здесь ведь одно дерьмо!»

    Я ничего не понимаю. Злюсь, специально наступаю в лужи. Полтора часа мы ходим по кругу и все это время мама предлагает мне какое-то шило: уродские туфли, бесформенные пиджаки. «Я же говорила тебе, что теперь мы будем на всем экономить».

    Уже в 93-м мы ездим отдыхать за границу, у меня куча импортной одежды и гора игрушек. Как-то в конце тренировки ко мне подходит тренер и говорит: «Хватит собирать мячи — за тобой приехал отец — у него новый „мерседес“!» Ты понимаешь? Девяносто третий год, вся страна думает, как поесть хотя бы два раза в день, а папа покупает себе новый немецкий автомобиль. Кажется, я до сих пор помню запах той машины.

    У нас новая квартира, импортные продукты. Дело отца, насколько я понимаю, постоянно растет — и вдруг: «Лев, милый, теперь мы не можем себе этого позволить...»

    Водитель больше не привозит меня в школу, мамины «собойки» с каждым днем становятся все скромнее. Мне не дают деньги на карманные расходы, не покупают того, что я прошу, но самое страшное — я стремительно расту.

    Каждый вечер по телевизору гоняют бразильские сериалы. Мои одноклассники уверены, что я живу в доме с винтовой лестницей. Они верят в бассейн, в комнату для прислуги и прочие глупости. Мне нужно соответствовать, но я не могу. О том, что моя мама начинает подрабатывать репетитором, я предпочитаю молчать.

    Каждую четверть в школе делают ремонт за папин счет. Отец платит надбавку учителям, организовывает елки, раздаривает подарки. В 98-м по понятным причинам отец пропадает. Директор долго вызывает его. Названивает сам, передает приглашения через меня. До поры до времени папа прячется, но вдруг, у меня на глазах, откапывает диплом и следующим утром заваливается в школу.

    «Николай Александрович! Мы вам так рады! Мы, конечно же, все понимаем! Дела, дела! Вы были очень заняты, но наконец пришли! И слава богу! У нас ведь смета! Нас ждут учителя! Давайте обсуждать?» — «Не будет никакой сметы...» — «То есть как это не будет, Николай Александрович?» — «Вот так... У меня больше нет денег. Я по уши в долгах. Вот мой диплом — я пришел просить работу».

    К нашему удивлению, директор оказывается человеком порядочным. Уже через неделю он сам перезванивает отцу. Ты даже не представляешь, какой позор мне предстоит испытать...

    До седьмого класса я — парень, которого привозят в школу на машине. В ноябре 98-го папа устраивается в эту же школу учителем физики. Папин план прост — он хочет показать кредиторам, что работает изо всех сил, и заодно решает перевоспитать меня. Одним махом. Он думает, что, выбросив меня из лодки, научит плавать.

    Поразительно, как легко может измениться мир. От меня ничего не остается. Я больше не самый красивый и сильный мальчик в школе. В первый же день парень, над которым я постоянно издевался, вытаскивает меня к доске и, заломав руку, не отпускает, пока я десять раз не повторю, что моя мама «тупая манда». Только в первую неделю папиной работы меня дважды опускают головой в унитаз. Я говорю не образно, я говорю, как было. Головой — в унитаз. Ты спросишь, за что? За то, что я больше никто.

    Начинается охота. Настоящая. Каждую перемену. Где Смыслов?! Кажется, прячется под лестницей... Нет, там смотрели... Значит, во дворе...

    Тогда, в 98-м, я впервые понимаю, что происходит с человеком, когда на него спускают всех собак. Не понарошку, но по-настоящему. Я становлюсь объектом пародий и карикатур. Мне прописывают тумаки, простреливают щелбаны, дают пощечины и больше не дают списать. Если бы только

    В нашем классе тринадцать парней. На физкультуре мы всегда играем в футбол. Семь на шесть. В 98-м все вдруг понимают, что это нечестно. Играть необходимо справедливо — шесть на шесть. Меня перестают брать. Я сижу на скамейке, смотрю, как парни гоняют мяч, и делаю вид, что ничего не слышу, когда физрук предлагает мне поиграть с девочками в пионербол. Ссаный мудак...

    В конце концов, я отказываюсь ходить в школу. Каждое утро я сажусь на какой-нибудь автобус и отправляюсь в депо. Туда и обратно. И еще разок. Отец знает об этом, но маме ничего не говорит. Нам ведь больше не звонят из школы. Кому вообще интересна судьба сына преподавателя физики? Лишь спустя несколько недель отец войдет в нашу комнату и попытается все объяснить. «Так надо, Лев, сейчас так надо. У тебя еще будет хорошая жизнь...»

    Хорошая жизнь... Уже тогда я понимаю, что такое хорошая жизнь. Хорошая жизнь, малой, — это когда ты идешь в гардеробную комнату (а в твоей квартире есть и такая), засовываешь руку в отцовские джинсы и находишь там сто долларов. Вот что такое хорошая жизнь! Повсюду, куда ты ни посмотришь, валяются деньги. Вот что такое хорошая жизнь! И она вдруг рушится. Я помню, как отец сидел на полу в спальне и выворачивал вещи. Все, абсолютно все... Рубашки, пиджаки, свитера. Все, что только было с карманами. Он находил купюры и аккуратно складывал их на кровати. Когда папа уходил в свою комнату, этот фокус повторял я.

    Как ты понимаешь, денег на новую одежду больше нет. Я беру вещи отца. В один прекрасный день он замечает это. Может, и раньше замечал, но почему-то молчал. Папа вновь не ругает меня. Нет. Вместо этого он заваливается в школу в свитере, в котором за день до этого пришел я. Такой у него план. Не стратег, но тактик. Что там будет дальше? О, его это не волнует! Отец полагает, что у него слишком мало времени, чтобы перевоспитать меня. Отец думает, что не любовь, но строгость важна для меня. Он считает, что нежность расхолаживает. Пока у нас были деньги, он часто целовал меня. Как только денег не стало — перестал. Отец что-то чертит на доске, а парни все шепчут за моей спиной: «А трусы ты у своей мамки берешь, а, Смыслов?»

    На отце висит сразу несколько кредитов. Он продает свои ювелирные магазины, затем семейные драгоценности. Не помогает. Долги слишком большие. В ход идет наша квартира...

    Прощай, центр, прощайте, Большая Морская и Невский проспект, прощайте, прогулочные катера и памятные места, здравствуй, новая земля — район Купчино.

    Новостройки, пустыри, непостриженная грязная трава. Я навсегда запомню прибитый к дереву стул без седалища — местную интерпретацию баскетбольного кольца. Думаю, именно так Гюисманс представлял себе ад. В один из первых вечеров отец расставляет в новой квартире свои ссаные книги. Пока он возится со словарями, которые почему-то не продал, я беру в руки черно-белый альбом Отто Дикса. Вот они — наши новые соседи, думаю я.

    Я боюсь ходить в новую школу. Главным развлечением здесь является поджигание рюкзака на моей спине. Мне страшно выходить в магазин, возле которого наркоманы постоянно останавливают меня. Однажды я даже возвращаюсь домой босиком.

    В соседней парадной, под патронатом местного участкового, цыгане продают героин. Прямо из окна своей квартиры на первом этаже. К карнизу приделано автомобильное зеркальце. Если зеркальце повернуто к окну — товара нет, если к двору — перед окном выстраивается очередь, иногда человек в десять. Не знаю, помнишь ты или нет, но местом отправления в другие миры наркоманы часто выбирают наше парадное. Мама сперва жутко боится, но потом привыкает и спокойно переступает удолбышей с тобой на руках.

    Каждый день дворы выясняют отношения. Всякое воскресенье разбираются районы и школы. Между высоток в поисках приключений перманентно курсируют небольшие группки. Все избивают всех. Панки — скинхедов, анархисты — роллеров, скейтеры — панков. Мальчики — мальчиков, мальчики — девочек, девочки — ребят и девчат. Чтобы избежать нападения, которое может произойти в любой момент, я даже придумываю себе одну нехитрую маску. Всякий раз, когда местное бычье пялится на меня, — я начинаю зевать. Зеваю широко. Закрываю глаза и показываю клыки. Со стороны может показаться, что я никого не боюсь, но именно так я маскирую свой животный страх. Я зеваю при каждом встречном, по сто раз на дню. Этот прием спасает меня несколько недель, но в конце концов местные аборигены все равно расчехляют меня.

    «Ты че, мля, варежку свою раскрываешь?! Тебя че, мля, не учили хлебало прикрывать?»

    Все, что я успеваю, — опустить голову. Первый удар в руку, второй в щеку. Я выплевываю зубы на бетон. Впрочем, в этом есть и положительный момент — король Наваррский Генрих IV наконец проходит обряд крещения. Остается лишь найти свою Марго.

    пауза

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: ВремяСаша ФилипенкоТравля