Олег Лекманов. Осип Мандельштам: ворованный воздух

  • Олег Лекманов. Осип Мандельштам: ворованный воздух. — М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2015. — 464 с.

    В Редакции Елены Шубиной выходит книга известного филолога и специалиста по акмеизму Олега Лекманова. Эта наиболее полная биография Осипа Мандельштама выдержала три русских издания в серии «ЖЗЛ» и одно американское. Книга мастерски соединяется «внешнюю» и «внутреннюю» биографию поэта. Исследователь органично вплетает в ткань своего повествования анализ стихов, а также малоизвестные факты, по-своему интерпретирует, казалось бы, уже закостеневшие сведения, дает слово непосредственным свидетелям и участникам судьбы поэта — Н. Я. Мандельштам, А. Ахматовой, Э. Герштейн и другим.

    Портрет Мандельштама — жителя Дома искусств — превратился в едва ли не обязательный атрибут многочисленных мемуаров о литературном и окололитературном быте Петрограда начала 20-х годов. Именно тогда в сознании большинства современников за Мандельштамом окончательно закрепилась репутация «ходячего анекдота»1 — «чудака с оттопыренными красными ушами»2, «похожего на Дон Кихота»3, — «сумасшедшего и невообразимо забавного»4. Можно только догадываться, скольких душевных мук стоила Мандельштаму подобная репутация. «Такое отношение допускало известную фамильярность в обращении, — писала Эмма Герштейн. — Но он же знал, что его единственный в своем роде интеллект и поэтический гений заслуживает почтительного преклонения. Эта дисгармония была источником постоянных страданий Осипа Мандельштама»5. «Почему-то все, более или менее близко знавшие Мандельштама, звали его „Оськой“, — недоумевал Николай Пунин. — А между тем он был обидчив и торжественен; торжественность, пожалуй, даже была самой характерной чертой его духовного строя»6.

    Зато именно в описываемый период автор «Камня» приобрел в глазах широкой публики, а не только друзей-акмеистов, статус поэта-мастера. 22 октября 1920 года он читал свои новые стихи в Клубе поэтов на Литейном проспекте. Эти стихи впервые были по достоинству оценены Александром Блоком. Вспоминает Надежда Павлович: «С первого взгляда, лицо Мандельштама не поражало. Худой, с мелкими неправильными чертами... Но вот он начал читать, нараспев и слегка ритмически покачиваясь. Мы с Блоком сидели рядом. Вдруг он тихонько тронул меня за рукав и показал глазами на лицо Осипа Эмильевича. Я никогда не видела, чтобы человеческое лицо так изменялось от вдохновения и самозабвения»7. А сам Блок внес в дневник следующую запись: «Гвоздь вечера — И. Мандельштам, который приехал, побывав во врангелевской тюрьме. Он очень вырос. Сначала невыносимо слушать общегумилевское распевание. Постепенно привыкаешь, «жидочек» прячется, виден артист. Его стихи возникают из снов — очень своеобразных, лежащих в областях искусства только. Гумилев определяет его путь: от иррационального к рациональному (противуположность моему). Его <стихотворение> "Венеция"»8. Характеристика «человек-артист» на языке Блока была едва ли не самой высшей из всех возможных похвал.

    Пройдет не так уж много времени, и в литературном приложении к газете «Накануне» от 18 июня 1922 года появится такой отзыв о поэте: «По общему мнению, последние стихи Мандельштама — изумительное явление в современной русской литературе, аналогичное только разве прозе Андрея Белого»9.

    Стихотворения, которые Мандельштам читал в Клубе поэтов в октябре 1920 года, восхитили и молодую актрису Александринского театра Ольгу Николаевну Арбенину-Гильдебрандт (1897/98—1980): «Я его стихи до этого не особенно любила ("Камень"), они мне казались неподвижными и сухими <...>. Когда произошло его первое выступление (в Доме литераторов), я была потрясена! Стихи были на самую мне близкую тему: Греция и море!.. "Одиссей... пространством и временем полный..." Это был шквал. Очень понравилась мне и "Венеция"»10.

    «Я обращалась с ним, как с хорошей подругой, которая все понимает. И о религии, и о флиртах, и о книгах, и о еде, — пишет далее Арбенина. — Он любил детей и как будто видел во мне ребенка. И еще — как это ни странно, что-то вроде принцессы — вот эта почтительность мне очень нравилась. Я никогда не помню никакой насмешки, или раздражения, или замечаний — он на все был "согласен" <...>. О своем прошлом М. говорил, главным образом, о своих увлечениях. Зельманова, М. Цветаева, Саломея. Он указывал, какие стихи кому. О Наденьке <...> очень нежно, но скорее как о младшей сестре. Рассказывал, как они прятались (от зеленых?) в Киеве»11. Отметим попутно, что имени Ахматовой в приводимом Арбениной списке нет.

    Арбенинское идиллическое описание отразило одну сторону взаимоотношений Осипа Эмильевича и Ольги Николаевны. Другая сторона — ведомая только поэту — нашла отражение в мандельштамовском стихотворении «Я наравне с другими...» (1920), обращенном к Ольге Николаевне. В этом стихотворении любовь изображена как мука, как пытка, но мука — неизбежная и пытка — желанная:

    Я наравне с другими
    Хочу тебе служить,
    От ревности сухими
    Губами ворожить.
    Не утоляет слово
    Мне пересохших уст,
    И без тебя мне снова
    Дремучий воздух пуст.

    Я больше не ревную,
    Но я тебя хочу,
    И сам себя несу я,
    Как жертву палачу.
    Тебя не назову я
    Ни радость, ни любовь.
    На дикую, чужую
    Мне подменили кровь.

    Еще одно мгновенье,
    И я скажу тебе:
    Не радость, а мученье
    Я нахожу в тебе.
    И, словно преступленье,
    Меня к тебе влечет
    Искусанный в смятеньи
    Вишневый нежный рот.

    Вернись ко мне скорее,
    Мне страшно без тебя,
    Я никогда сильнее
    Не чувствовал тебя,
    И все, чего хочу я,
    Я вижу наяву.
    Я больше не ревную,
    Но я тебя зову12.

    В конце ноября 1920 года Мандельштам написал еще одно стихотворение, навеянное встречами с Арбениной:

    В Петербурге мы сойдемся снова,
    Словно солнце мы похоронили в нем,
    И блаженное, бессмысленное слово
    В первый раз произнесем.
    В черном бархате советской ночи,
    В бархате всемирной пустоты,
    Все поют блаженных жен родные очи,
    Все цветут бессмертные цветы13.

    Впоследствии эти строки совсем с особым чувством станут вспоминать те обитатели Дома искусств, которые предпочтут «бархат всемирной пустоты» «черному бархату советской ночи». Расцитированное по десяткам эмигрантских мемуаров о Мандельштаме, стихотворение «В Петербурге мы сойдемся снова...» вызвало к жизни немало поэтических подражаний и ответов. Среди лучших — лаконичное десятистишие Георгия Иванова начала 1950-х годов:

    Четверть века прошло за границей,
    И надеяться стало смешным.
    Лучезарное небо над Ниццей
    Навсегда стало небом родным.

    Тишина благодатного юга,
    Шорох волн, золотое вино...

    Но поет петербургская вьюга
    В занесенное снегом окно,
    Что пророчество мертвого друга
    Обязательно сбыться должно14.

    Дом искусств служил пристанищем для Мандельштама до начала марта 1921 года. Год спустя он самокритично признавался: «Жили мы в убогой роскоши Дома искусств, в Елисеевском доме, что выходит на Морскую, Невский и Мойку, поэты, художники, ученые, странной семьей, полупомешанные на пайках, одичалые и сонные. Не за что было нас кормить государству; и ничего мы не делали» (II: 246). Этот период вместил в себя интенсивное общение Мандельштама с Гумилевым, не слишком охотное участие в возрожденном Гумилевым «Цехе», а также несколько их совместных поэтических выступлений. «Как воспоминание о пребывании Осипа в Петербурге в 1920 году, кроме изумительных стихов к Арбениной, остались еще живые, выцветшие, как наполеоновские знамена, афиши того времени — о вечерах поэзии, где имя Мандельштама стоит рядом с Гумилевым и Блоком»15.

    В марте 1921 года поэт уехал из Петрограда в Киев. Из «Второй книги» Надежды Яковлевны: «Наша разлука с Мандельштамом длилась полтора года, за которые почти никаких известий друг от друга мы не имели. Всякая связь между городами оборвалась. Разъехавшиеся забывали друг друга, потому что встреча казалась непредставимой. У нас случайно вышло не так. Мандельштам вернулся в Москву с Эренбургами. Он поехал в Петербург и, прощаясь, попросил Любу <Козинцеву-Эренбург>, чтобы она узнала, где я. В январе Люба написала ему, что я на месте, в Киеве, и дала мой новый адрес — нас успели выселить. В марте он приехал за мной — Люба и сейчас называет себя моей свахой. Мандельштам вошел в пустую квартиру, из которой накануне еще раз выселили моих родителей — это было второе по счету выселение. В ту минуту, когда он вошел, в квартиру ворвалась толпа арестанток, которых под конвоем пригнали мыть полы, потому что квартиру отводили какому-то начальству. Мы не обратили ни малейшего внимания ни на арестанток, ни на солдат и просидели еще часа два в комнате, уже мне не принадлежавшей. Ругались арестантки, матюгались солдаты, но мы не уходили. Он прочел мне груду стихов и сказал, что теперь уж наверное увезет меня. Потом мы спустились в нижнюю квартиру, где отвели комнаты моим родителям. Через две-три недели мы вместе выехали на север. С тех пор мы больше не расставались»16.


    1 Одоевцева И. На берегах Невы. С. 144.

    2 Мандельштам в архиве Э.Ф. Голлербаха // Слово и судьба. Осип Мандельштам. С. 105.

    3 Минчковский А. Он был таким // Александр Прокофьев: вспоминают друзья. М., 1977. С. 106.

    4 Оношкович-Яцына А. Дневник 1919–1927 // Минувшее. Исторический альманах. Вып. 13. М.; СПб., 1993. С. 398.

    5 Герштейн Э. Мемуары. С. 12.

    6 Цит. по: Парнис А.Е. Штрихи к футуристическому портрету О.Э. Мандельштама. С. 190.

    7 Павлович Н. Воспоминания об Александре Блоке // Прометей. Вып. 11. М., 1977. С. 234.

    8 Цит. по: Гришунин А.Л. Блок и Мандельштам // Слово и судьба. Осип Мандельштам. С. 155. Во всех изданиях дневника Блока эта запись купирована.

    9 Цит. по: Летопись. С. 225. «Превосходными» в 1921 г. назовет мандельштамовские стихи Михаил Слонимский (Сл[онимский] М. Дракон // Жизнь искусства. 1921. 9—10—11 марта. С. 2). В качестве «свадебного генерала» Мандельштам будет упомянут в одной из рецензий на сборник «Всероссийского Союза поэтов» (Д. В. [Рец. на кн.: Союз поэтов. Сб. 2. М., 1922] // Петербург. 1922. № 2. С. 21.). Ср., впрочем, в другом отзыве чуть более раннего времени: «В стихах О. Мандельштама все более и более утрачивается внутренняя связь между строками, отчего стихотворение превращается в случайный конгломерат рифмованных строк, не слитых воедино ни грамматически, ни логически» (Свентицкий А. Стихомания наших дней // Вестник литературы. 1921. № 6/7. С. 7).

    10 Арбенина О. О Мандельштаме // Тыняновский сборник. Шестые— Седьмые—Восьмые Тыняновские чтения. М., 1998. С. 549. Оценку мандельштамовской «Венеции» см. также в заметке Льва Лунца 1922 года: «Здесь, а не у Андрея Белого, настоящая музыка стиха, — не в симфониях, не в грубых, бросающихся в глаза внутренних рифмах, а в этом, может быть, бессмысленном, но прекрасном сочетании звуков» (цит. по: Лунц Л. Литературное наследие. М., 2007. С. 343).

    11 Арбенина О. О Мандельштаме. С. 549–550.

    12 Подробнее об этом стихотворении см.: Лекманов О.А. На подступах к стихотворению О. Мандельштама «Когда б я уголь взял для высшей похвалы...» // Известия РАН. Серия литературы и языка. 2001. Т. 60. № 1. С. 64–65.

    13 Подробнее об этом стихотворении см., например: Malmstad J. A Note on Mandelstam’s «V Peterburge my sojdemsia snova» // Russian Literature. 1977. № 5. P. 193–199.

    14 Подробнее о стихотворении Мандельштама и эмигрантской поэзии см.: Тименчик Р.Д., Хазан В.И. «На земле была одна столица...» // Петербург в поэзии русской эмиграции. СПб., 2006. С. 55.

    15 Ахматова А. Листки из дневника. С. 128–129.

    16 Мандельштам Н. Вторая книга. С. 28.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Олег ЛекмановОсип Мандельштам: ворованный воздухРедакция Елены Шубиной