Энн Тайлер. Катушка синих ниток

 

  • Энн Тайлер. Катушка синих ниток / Пер. с англ. Н. Лебедевой. — М.: Фантом Пресс, 2016. — 448 с.

     

    Уитшенки всегда удивляли своей сплоченностью и едва уловимой особостью. Это была семья, которой все по-хорошему завидовали. Но как и у каждой семьи, у них была и своя, тайная, скрытая от глаз, реальность, которую они и сами-то толком не осознавали. Эбби, Ред и четверо взрослых детей в своем багаже имеют не только чудесные воспоминания о радости, смехе, семейных праздниках, но и разочарования, ревность, тщательно оберегаемые секреты.

    Энн Тайлер — лауреат Пулитцеровской премии, роман «Катушка синих ниток» в 2015 году номинировался на премию «Букер».

     

     

    Часть первая

     

     

    Не могу уехать, пока жива собака

     

     

    3

     

    С первого дня 2012 года Эбби начала пропадать.

    Они с Редом взяли к себе на ночь трех сыновей Стема, чтобы он и Нора могли встретить Новый год в Нью-Йорке. Наутро, около десяти, Стем приехал их забирать. Как и все в семье, он лишь для порядка постучался и сразу же открыл дверь. Крикнул: «Эй!» Заглянул в гостиную, постоял и, лениво почесывая собаку за ухом, прислушался. Повсюду тишина, а на застекленной веранде шумят дети.

    — Эй! — опять крикнул он и пошел на голоса.

    Мальчики сидели на ковре вокруг доски для игры в парчиси*, три светлые головы лесенкой, все одеты небрежно, в старые толстовки и джинсы.

    — Пап, — тотчас сказал Пити, — объясни Сэмми, что ему нельзя с нами играть. Он неправильно соединяет!

    — Где бабушка? — спросил Стем.

    — Не знаю. Скажи ему, пап! Он так швыряет кости, что одна закатилась под диван.

    — Бабушка разрешила с вами играть, — запротестовал Сэмми.

    Стем направился обратно в гостиную.

    — Мам? Пап? — позвал он.

    Никакого ответа.

    На кухне за столом он увидел отца, читающего «Балтимор Сан». В последние годы Ред стал глуховат, поэтому поднял глаза от газеты, только когда Стем появился в его поле зрения.

    — Привет! — обрадовался он. — С Новым годом!

    — И тебя тоже с Новым годом.

    — Как в гостях?

    — Хорошо. А где мама?

    — Да где-то здесь. Хочешь кофе?

    — Нет, спасибо.

    — Я сию минуту приготовил.

    — Спасибо, не хочется.

    Стем прошел к задней двери и выглянул во двор. Неподалеку в зарослях кизила сидел одинокий кардинал, яркий, как осенний лист, не успевший облететь, но больше — ничего и никого. Стем повернулся к отцу и посетовал:

    — Кажется, нам придется уволить Гильермо.

    — Чего?

    — Гильермо. Его надо выгнать. Де’Онтей говорит, что он и в пятницу явился с похмелья.

    Ред цокнул языком и, складывая газету, ответил:

    — Ну, сейчас не то чтобы дефицит работников.

    — Дети хорошо себя вели?

    — Да, нормально.

    — Спасибо, что присмотрели за ними. Я пойду соберу их вещи.

    Стем вышел в холл, поднялся по лестнице и шагнул в бывшую комнату своих сестер. Там теперь стояло несколько двухэтажных кроватей, а пол был завален скомканными пижамами, комиксами, рюкзаками. Стем, не разбираясь, где чье, распихал одежду по рюкзакам, закинул их на плечо, снова вышел на лестницу и крикнул:

    — Мам?

    Заглянул в спальню родителей. Эбби нет. Кровать аккуратно застелена, дверь ванной распахнута. Как и двери всех комнат подковообразного холла — спальни Денни, которая теперь служила Эбби кабинетом, детской ванной и его собственной комнаты. Стем поправил лямки рюкзаков и начал спускаться.

    Войдя на веранду, он сказал мальчикам:

    — Все, ребята, пора. Нужно найти ваши куртки. Сэмми, где твои ботинки?

    — Не знаю.

    — Ну так поищи.

    Он еще раз заглянул на кухню. Ред наливал себе кофе.

    — Мы поехали, пап, — сообщил Стем.

    Отец словно бы не услышал.

    — Пап, — повторил Стем.

    Ред обернулся.

    — Мы уезжаем.

    — А! Хорошо. Поздравь от меня Нору с Новым годом. — А ты передай маме от нас спасибо, хорошо? Как думаешь, она пошла по делам?

    — Поделом?

    — По делам. Она собиралась за чем-нибудь?

    — Нет, она больше не водит машину.

    — Не водит? — Стем поглядел изумленно. — Но на прошлой неделе она ездила.

    — Нет, не ездила.

    — Она отвозила Пити в гости к приятелю.

    — Это было месяц назад как минимум. А теперь она больше не ездит.

    — Почему? — спросил Стем.

    Ред пожал плечами.

    — Что-то случилось?

    — По-моему, да, — сказал Ред.

    Стем поставил рюкзаки на стол.

    — Что именно?

    — Она не признается. Но не авария, ничего такого. Машина на вид в полном порядке. Но она вернулась и заявила, что больше водить не будет.

    — Вернулась откуда? — не унимался Стем.

    — После того как отвезла Пити к другу.

    — Ничего себе, — произнес Стем.

    Они с Редом пару секунд смотрели друг на друга.

    — Я сначала подумал, что надо продать ее машину, — заговорил Ред, — но тогда у нас останется только мой пикап. И потом, вдруг она передумает.

    — Если что-то случилось, лучше пусть не передумывает, — ответил Стем.

    — Но она же еще не старая. Всего-то семьдесят два на следующей неделе! Как она будет передвигаться всю оставшуюся жизнь?

    Стем прошел через кухню и открыл дверь в подвал. Ясно было, что там никого нет — свет выключен, — но он все равно позвал:

    — Мама!

    Тишина.

    Он закрыл подвал и направился обратно на застекленную веранду; Ред следовал за ним по пятам. — Ребята, я должен найти бабушку, — объявил Стем.

    Обстановка нисколько не переменилась — мальчики валялись вокруг доски парчиси без курток, Сэмми по-прежнему в носках. Они непонимающе воззрились на отца.

    — Когда вы спустились, она была здесь, да? — начал расследование Стем. — Приготовила вам завтрак.

    — Мы не завтракали, — поведал Томми.

    — Она не готовила завтрак?

    — Она спросила, хотим мы хлопья или тосты, и ушла на кухню.

    Сэмми пожаловался:

    — Мне никогда-никогда не достаются фруктовые колечки. В коробке всего два, и их съедают Пити и Томми.

    — Это потому, что мы с Томми старшие, — объяснил Пити.

    — Так нечестно, папочка.

    Стем повернулся к Реду и увидел, что тот напряженно вглядывается ему в лицо, как будто ждет перевода.

    — Она не кормила детей завтраком, — сказал ему Стем.

    — Давай посмотрим наверху.

    — Я уже смотрел.

    Но они все равно отправились наверх, как люди, которые снова и снова ищут ключи на обычном месте, не в силах поверить, что их там нет. Поднявшись, заглянули в детскую ванную, где царил ужасный беспорядок: везде скомканные полотенца, кляксы зубной пасты, пластиковые кораблики на боку на дне ванны. Потом вошли в кабинет Эбби — и там она сидела на кушетке, одетая и в фартуке. Из холла и не увидишь. Но не могла же она не слышать, что Стем ее зовет? Собака валялась на коврике у ее ног. При виде мужа и сына Эбби и собака подняли головы. Эбби проговорила:

    — Ой, привет.

    — Мама, мы тебя потеряли! — воскликнул Стем.

    — Простите. Как вечеринка?

    — Нормально, — ответил Стем. — Мы тебя звали, ты не слышала?

    — Нет, кажется, нет, простите!

    Ред тяжело дышал. Стем обернулся к нему. Ред провел рукой по лицу и сказал:

    — Милая.

    — Что? — чересчур бодрым голосом отозвалась Эбби.

    — Милая, мы беспокоились.

    — Ну что за ерунда! — Она расправила на коленях фартук.

    Эта комната стала ее кабинетом после того, как Денни уехал насовсем, — место, где она могла уединиться и просматривать дела клиентов, которые брала домой, или беседовать с ними по телефону. Но и сейчас, на пенсии, она приходила сюда читать, писать стихи, просто посидеть. Встроенные шкафы, некогда хранившие швейные принадлежности Линни, были забиты дневниками Эбби, какими-то вы- резками, самодельными открытками, что дарили ей дети. Одну стену сплошь, рамка к рамке, занимали семейные фотографии.

    — Их же не разглядеть! — удивилась как-то Аманда. — Как ты можешь что-то здесь видеть?

    Но Эбби весело ответила:

    — Да мне и не нужно!

    Разве не бессмыслица?

    Обычно Эбби располагалась за письменным столом у окна и никогда — на кушетке, которую поставили здесь на всякий случай, для гостей. Поза Эбби поражала своей неестественной театральностью, казалось, она уселась так впопыхах, заслышав шаги. Она спокойно взирала на вошедших с пустой, непроницаемой улыбкой, но почему-то без единой веселой морщинки на лице.

    — Ладно, — буркнул Стем, обменявшись взглядом с Редом, и вопрос был закрыт.
     

    Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведешь. И действительно, исчезновение Эбби задало тон на весь 2012 год. Она, даже находясь дома, словно бы удалялась куда-то и нередко выпадала из общих бесед. Мать ведет себя так, будто вдруг влюбилась, говорила Аманда. Но даже если забыть, что Эбби, насколько они знали, всегда любила одного только Реда, в ней все равно не чувствовалось той счастливой эйфории, что неизменно сопутствует влюбленности. Она, скорее, казалась несчастной — очень для нее необычно. На лице застыл какой-то вечный каприз. Волосы, седые, стриженные до подбородка, густые и пышные, как парик старинной фарфоровой куклы, были вечно растрепаны, точно после потасовки.

    Стем с Норой расспрашивали Пити о том, что случилось по дороге в гости к его другу, но тот вначале не понимал, о каком друге речь, а потом сказал, что по дороге ничего не случилось. Тогда Аманда подступилась непосредственно к Эбби. Дескать, ходят слухи, ты больше не водишь машину. Да, ответила Эбби, это мой маленький подарок самой себе — никогда и никуда больше не ездить. И одарила Аманду своей новой бесцветной улыбкой. «Отстань от меня», — читалось в этой улыбке. И еще: «Что-то не так? Тебе что-то не нравится?»

    В феврале она выбросила «коробку задумок» — картонную, из-под ботинок «Изи Спирит»**; за десятки лет там накопилось множество бумажных обрывков с идеями для стихов. Ветреным вечером Эбби положила эту коробку в мусорный бак, и к утру бумажки разлетелись по всей улице. Соседи находили их в кустах и на ковриках у порогов — «луна, как желток яйца всмятку», «сердце, воздушный шар, наполненный водой». Не оставалось сомнений в том, откуда они взялись. Все знали и о стихах, и о любви Эбби к цветистым метафорам. Большинство поступило тактично и попросту выбросило бумажки, но Марж Эллис явилась к Уитшенкам с целой пригоршней и всучила их ничего не понимающему Реду.

    — Эбби, — спросил он позднее, — ты что, правда хотела это выбросить?

    — Я больше не буду писать стихи, — ответила она.

    — Но мне нравились твои стихи!

    — Да? — произнесла она без интереса. — Это очень приятно.

    Реду, вероятно, больше импонировал сам образ — жена-поэтесса пишет стихи за антикварным столом, который по его распоряжению заново отполировал его же рабочий, и рассылает их по разным журнальчикам, откуда они немедленно возвращаются. Так-то оно так, но теперь и у Реда сделалось вечно несчастное лицо. В апреле дети Эбби заметили, что она зовет собаку Клэренс, хотя тот давно умер, а у Бренды совсем другой окрас — золотой ретривер. Не черный лабрадор. Причем Эбби не просто, как обычно, путалась в именах: «Мэнди... то есть Стем», когда на самом деле обращалась к Джинни. Нет, она уцепилась за неверную кличку, будто надеясь вызвать к жизни собаку своей молодости. Бедная Бренда, храни ее небеса, не знала, что делать. Недоуменно вздергивала светлые мохнатые брови и не реагировала на зов. Эбби раздраженно цокала языком.

    Болезнь Альцгеймера? Нет, вряд ли. Эбби была не настолько неадекватна. Физически — тоже ничего такого, о чем стоило бы рассказать врачу, ни припадков, ни обмороков. Впрочем, к врачу она бы и не пошла. После шестидесяти она отказалась от услуг своего терапевта, заявив, что в ее возрасте «это уже экстрим». Да и доктор ее, кажется, оставил практику. Но если б и нет, то, вероятно, спросил бы: «Она забывчива?» — и ответом стало бы: «Не больше, чем обычно».

    — Она непоследовательна в своих действиях?

    — Не больше, чем...

    В том-то и беда: для Эбби взбалмошность являлась нормой, поэтому никто не мог сказать, нормально ее нынешнее поведение или нет.

    Девочкой она напоминала слегка чудаковатого эльфа. Зимой носила черные водолазки, летом — крестьянские блузы; длинные прямые волосы просто откидывала назад, в то время как все повально стриглись «под пажа» и с вечера завивались на бигуди. Но Эбби, не только поэтичная, но и артистичная, лихо отплясывала современные танцы и активно участвовала во всевозможных благородных делах. Без нее не обходились ни школьная кампания по раздаче консервов бедным, ни праздник Варежкового Дерева***. Эбби, как и Меррик, училась в дорогой частной школе для девочек; ее приняли на стипендию, но она все равно оказалась лидером, звездой. В колледже она заплетала косы корзинкой и стояла в пикетах за гражданские права. В своем выпуске — одна из первых, но, вот ведь сюрприз, стала социальным работником и бесстрашно разгуливала по таким районам Балтимора, о существовании которых ее бывшие одноклассницы даже не подозревали. Она вышла за муж за Реда (которого знала так давно, что они оба не помнили, как познакомились), но разве сделалась обыкновенной? Вот еще! Она выступала за естественные роды, прилюдно кормила своих младенцев грудью, пичкала семейство пророщенной пшеницей и самодельным йогуртом, на марш против войны во Вьетнаме ходила с младшим ребенком под мышкой, детей отдала в государственные школы. Комнаты были полны ее поделок — кашпо из макраме, разноцветные вязаные серапе****. Эбби частенько подбирала людей на улице, и некоторые гостили в доме неделями. Домашние никогда не знали, сколько народу соберется к ужину.


    * Парчиси, или «двадцать пять», — американская адаптация настольной игры, появившейся в Индии более 4000 лет назад. Представляет собой игровое поле в виде креста, по которому игрок перемещает фишки. Количество клеток, на которые перемещается фишка, определяется броском двух костей.

    ** «Изи Спирит» (Easy Spirit) — знаменитый американский бренд удобной женской обуви на все случаи жизни.

    *** День Варежкового Дерева празднуется ежегодно 6 декабря; заключается в создании дерева из теплых вещей (варежек, шарфов, шапок) для нуждающихся.

    **** Серапе (или сарапе) — длинные шали-одеяла, распространенные в Мексике.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Букеровская премияЗарубежная литератураКатушка синих нитокПулитцеровская премияСовременная литератураФантом ПрессЭнн Тайлер