Андрей Иванов. Харбинские мотыльки

  • Андрей Иванов. Харбинские мотыльки. – Таллин: Avenarius, 2013. – 314 с.

    Как рыбы попадаются в пагубную сеть и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них.

    Екклесиаст, 9:12

    I

    ГЛАВА ПЕРВАЯ



    Терниковский пригласил Бориса в театр, усадил в кресло, влез на сцену и начал орать:

    — Посмотрите вокруг себя! Оглянитесь! Кого вы видите? Никого! Пустой зал. Пустые стулья! Как вы думаете, кто меня может поддержать? Все делаю один! Понимаете? Без какой-либо поддержки со стороны, выстраиваю крепость и веду в одиночку войну — безвозмездно! Не за какие-нибудь кресты на грудь или шведские кроны! Нет! Просто так? Тоже нет! Веду войну за Россию! Понимаете? Без России мы — ничто! Пустой звук! Дырка от бублика! Я тут на этой сцене заявляю вам, что в моей редакции, как в штабе армии, все нацелено на то, чтобы спасти великую империю, пока ее окончательно не растащили большевистские крысы! За Великого Князя Николая Николаевича, ура!

    Спрыгнул со сцены, отдышался в лицо оглушенному художнику, сказал:

    — Ну как? Не хотите поработать над афишей? Пьеса называется «В омут с головой». Как видите, о нашей боли, злободневное... На прошлой неделе закончил. Писал год! Нужно как можно быстрей афишу. Через неделю играем. Репетировать начали месяц назад. Все готово, только афиши нет! Люди ждут. Все оповещены! Афиши нет. Понимаете? Часть средств идет на благотворительные процедуры. Билеты пошли и в продажу и в лотерею. Афишу приносите послезавтра!

    — Как! Так скоро?

    — Конечно, премьера состоится 24-го. Чуете рифму чисел? 24 апреля 1924-го. Я все продумал. Лучшего дня по астрологическим расчетам и не найти. Для премьеры в этом году самый подходящий день. Нумерация — это очень важно, молодой человек. Числа — в них успех!

    — Как-то неожиданно, — покашливая в кулак, проговорил тихим голосом Борис.

    — А что, вас за месяц надо предупреждать? Вы слишком заняты? Много заказов? Не умеете по ночам работать? Забыли, как это делается? Вы художник или не художник?

    Борис кивнул.

    — Так в чем дело, молодой человек? В вас должно вдохновение бить ключом! Разве вы не испытали сейчас вдохновения? Глядя на меня, не испытали? Я вас спрашиваю...

    Борис кивнул и спросил:

    — А над декорациями не надо поработать?

    — Что? — насупился драматург. — Над декорациями? Какими декорациями? Там нет декораций! Вы что, не понимаете? Пьеса современная, о сегодняшнем, о наболевшем, об эмигрантах!.. Какие, к черту, декорации? Все будет так, как есть: стол, стулья, дверь, окно. Помещение моей редакции, понимаете? Вы были у меня? — Художник кивнул. — Так что вы спрашиваете? Сами видели: у меня ничего нет. Обыкновенное помещение. Никаких декораций. Никаких костюмов. Мы ничего не изображаем. Играем самих себя. Таков наш путь.

    Борис извинился, попросил — если можно — пьесу почитать.

    — На всякий случай... Чтоб точнее вышло...

    Терниковский мялся.

    — А так не можете?

    — Могу, но...

    — Так в чем дело, молодой человек? Рисуйте афишу так, без задержки. Пьеса — сто страниц! Вы что, за ночь прочтете? Слушайте, нарисуйте на афише российский герб и аэроплан! Сможете?

    — Смогу, но все-таки было бы лучше прочитать...

    Драматург вздыхал, охал, мял лицо, прохаживался, держась за спину, попросил прийти к нему в редакцию.

    — Завтра, — сказал он, — только не позже пяти.

    Борис закончил пораньше в ателье, пришел в редакцию без четверти пять. Ему открыла местами напудренная секретарша.

    — А его нет, — сказала она, продолжая пудриться при нем, — и не будет.

    — А мне не оставляли пьесу?

    — Нет, — сказала секретарша, захлопнула пудреницу, окатила художника презрением с ног до головы и грозно добавила: — Никому ничего не оставляли!

    Обескураженный, Борис поплелся к себе, на ходу придумывал афишу: аэроплан, герб — все это как-то...

    Случайно увидел Терниковского. Он стоял в распахнутом плаще посередине улицы Яани и отчаянно жестикулировал, пытаясь остановить извозчика. Лошадь ржала и неслась, будто с хохотом убегая от драматурга. Катился трамвай. Трещал с переливами тормоз. Стекла сверкали. Терниковский выругался и впрыгнул в трамвай. Художник за ним.

    — Нету копии, молодой человек, нету! Никто не делал копии! Все сам, все от руки. Раздал актерам. Вам — нечего предложить. Так что с моих слов рисуйте! Аэроплан — герб — кровавый закат — мрак! «В омут с головой». Постановка Терниковского. Имена актеров: Терниковский, Ложкин и так далее, по списку... Я вам дал список? — Художник кивнул. — Так делайте! Что вам еще?

    — Хотелось бы почитать... понять, о чем пьеса.

    — Как это о чем?! Я же вам говорю! Пьеса о нашем положении! О сегодняшнем! О наболевшем!

    Взрывы негодования. Слюни. Истерика. Весь трамвай смотрел на него, как на сумасшедшего. Были знакомые лица... Борис ежился, кусал губу. Терниковский опять изображал кого-то на сцене. Взмахи рук, угрозы, лозунги, притоптывания. Пятиминутный монолог редактора эмигрантской газеты «Полуночные известия».

    — Поняли?

    — М-да...

    — Действуйте! — И вытолкнул художника из трамвая.

    Борис поспешил к себе рисовать. Через неделю он скучал в кресле с контрамаркой в кармане. На сцене и правда почти ничего не было: стол, два стула, квадрат окна и плакат с карикатурой на стене. Как и предполагалось, редактора газеты «Полуночные известия» играл сам Терниковский, его секретаршу играла сама секретарша, любовница Терниковского, только ее звали Элеонора и была она жутко разодета, а на голове было что-то кошмарное. В первые полчаса на сцене практически никто больше не появлялся (мелькнуло какое-то лицо, но, может, показалось). Журналист диктовал секретарше свои грозные статьи, которые Терниковский публиковал регулярно в разных газетах под псевдонимами. Она стучала на машинке, закатывала глаза, вздыхала и ерзала. Еще он совершил три телефонных звонка и получил два (кто-то за сценой во что-то звонил; наверное, трясли колокольчик). Телефона в редакции Терниковского не было — это была хорошая выдумка. Где-нибудь подсмотрел. Говорил он по телефону с теми же интонациями, словно диктовал. Каждый звонок длился не меньше пяти минут. Все это было ужасно скучно. Слались телеграммы. Поздравления. Возгласы. Да здравствует Великий Князь! Ура!

    В антракте Лева шептал Борису:

    — Все тут. Сегодня все пришли. Сколько народу! Ты подумай, сколько народу пришло смотреть эту чепуху!

    Люди прохаживались и вполголоса переговаривались:

    — А сколько отделений?

    — Четыре.

    — Какой ужас!

    Во втором действии Борис с изумлением узнал себя в сумасшедшем актере по прозвищу Чацкий.

    Элеонора: Господин Керн, к вам художник!

    Терн: Пусть войдет!

    Вошел Чацкий. Шляпа в руках. На цыпочках. На полусогнутых. Присел на краешек стула.

    Терн: Так вы художник?

    Художник: Да, художник.

    Терн: Вы еще и рисуете? А мне сказали, что вы — фотограф.

    Художник: Да, фотограф.

    Борис вдруг понял, что разыгрывается сцена их знакомства. Все было совсем не так...

    Николай Трофимович дал Борису адрес редакции Терниковского. На Ратушной, на третьем этаже. Каменная темная лестница. Стояли какие-то люди, говорили вполголоса. Редакция оказалась не настоящая, какую себе представлял Борис, а обыкновенная небольшая квартирка, обставленная как попало. Секретарша сказала, что его ждут, постучала в комнату к редактору, объявила, что пришел художник, втолкнула в тесную комнату, захлопнула дверь. Зашторенные окна, тусклая лампа. Ушиб колено о табурет.

    — Садитесь.

    Сел. Массивный стол: бумаги, журналы, папки, книги. За столом сидел человек странной наружности. Лицо у него было непропорциональное, похожее на отражение в надтреснутом зеркале. Воображаемый раскол шел по щербинке, раздвоенному подбородку, укреплялся в шраме между бровями. Лоб у редактора газеты был выпуклый. Вместо того чтобы прикрыть шрам и безобразный лоб челкой, Терниковский носил пробор. От этого он еще сильнее походил на треснувшую дыню. Одежда на нем сидела очень странно, будто он ее второпях накинул, как застигнутый врасплох любовник из водевиля. За спиной у него висел плакат с карикатурой: обезьяна в буденовке, над которой занесен гигантский палец, и надпись «Дави большевистскую вошь!».

    — А что, вы еще и рисуете? — спросил Терниковский.

    — Да.

    — А Николай Трофимович мне говорил, что вы — фотограф, в ателье работаете.

    — Совершенно верно.

    — В каком?

    — Tidel.

    — А, у Тидельманна! На каком языке он с вами говорит?

    — На немецком.

    — Значит, умеете. Старый черт прекрасно знает русский, прекрасно! Учтите на всякий случай.

    — Спасибо, учту.

    — Карикатуры можете?

    — Могу.

    — В какой газете работали?

    — В газетах не работал, опыта нет, но вот вам мои карикатуры. Взгляните, пожалуйста.

    Борис робко показал тетрадь (дневник и наброски); Терниковский слюнявил палец, листал тетрадь, Борис покашливал и говорил:

    — Оставить не могу... так как тут еще и записи... личного характера...

    — Вы и пишете? — ухмыльнулся Терниковский с легкой жалостью. — Эх, не нужны мне ваши записи. Я сам тут пишу. — Вернул тетрадку. — Хорошо. Мне нравится. Если что, я учту обязательно. Мне надо побольше карикатур на большевиков. Понимаете, с чем боремся? Агитационно-пропагандистская деятельность. В виде карикатур. Карикатура — это большая сила. — Постучал пальцем по карикатуре на стене, прямо в морду щелкнул обезьяну. — Нужно что-нибудь такое, чтоб пробрало, как горчица, знаете. Ну, за это возьмемся чуть позже...

    До этого — слава богу — не дошло. Газету закрыли. «Кто-то донес», — ругался Терниковский. Его вызывали в полицию. Некоторое время все было тихо. Опять объявился, в другой газете, но заседал по-прежнему у себя, на Ратушной, с обезьяной на стене. Опять пригласил к себе.

    — Ребров, вы же фотограф?

    — Да.

    — Мне нужны фотографии архитектурных памятников, в том числе Петра Первого, и всех православных русских церквей, соборов, часовен — всех, что есть в черте Ревеля. Справитесь?

    — Да. Петр есть. Все церкви тоже есть. В моей частной коллекции. И синагога в том числе. Их будет легко напечатать. Правда, бумага нынче дорогая...

    — Это оплатим. А зачем синагога?

    — Красивый архитектурный памятник.

    — Вы — еврей?

    — Нет.

    — Тогда зачем синагога? У нас русская православная газета, учтите!

    — Хорошо, учту.

    — Ребров, вы все там же? У Тидельманна?

    — Да, и у француза... в частном ателье-студии работаем над подготовкой к выставке...

    — Очень хорошо. Познакомьте меня с вашим французом. Идите!

    Чацкий ушел, чем-то грохнув за кулисами. На сцене появился капитан: усики, белые перчатки, бутоньерка.

    Терн: Ага! Ротмистр Василиск! Вас-то мы и ждали!

    Это был Тополев, в офицерской форме, с крестом на груди и — музыкальными часами.

    Борис вздрогнул и покраснел. Терниковский в своей пьесе все намешал. На самом деле Тополев не носил формы и появился в Ревеле несколько позже. В 1922-м. Его где-то подцепил поручик Солодов, говорят, ушел на рынок за картошкой, вернулся с другом. До встречи с Тополевым поручик ничего собой не представлял. Скрипел и жаловался, чесался. Чубатый, глухой на одно ухо. Как большинство эмигрантов, заспанный, растерянный. Выглядел так, будто жил на вокзале в ожидании эшелона, который понесет его дальше, на какой-нибудь невидимый фронт. Все ждал каких-то инструкций. В окно выглядывал и разговаривал полушепотом. Каждый день чистил пистолет, натирал пуговицы. Даже не обзавелся гражданской одеждой, так и прохаживался по общему коридору в форме. Со всеми вежливо здоровался: «Тамара Сергеевна, здравствуйте!» — шляпу снимал, справлялся о здоровье. Его сапоги блестели и заглушали в коридоре все прочие неприятные запахи. Клевал носом на заседаниях «Союза верных». Никогда не выступал, но всегда угрюмо говорил, что готов отправиться в бой хоть сейчас. На стуле сидел только одной ягодицей. На генералов смотрел, как пес на хозяев. Увидит папаху Васильковского на Глиняной 1 и за ним, как приклеенный. В другой день заметит Булак-Балаховича, отдаст честь и хромает рядом. Так и попал в передрягу. Куммель тайком отправил в Россию группу людей, а на границе их встретили. Солодов и еще двое как-то уцелели, скрылись в тумане и болотами, болотами...

    Тополев смеялся:

    — Честное слово, поручик, что за нелепая история! Вы — храбрый человек, но, признаться, глупец! Как можно доверять этой старой лисе? Во что вы вляпались?

    — Какой лисе?

    — Куммель! Да он на вас зарабатывает! Снюхался с поляками. И нашим и вашим. Ему небось и большевики заплатили, за каждого пойманного офицера тысячу рублей золотом! Направил вас в капкан и потирал руки. А на операцию наверняка из Варшавы миллион выпросил. Никак не меньше! На обмундирование и оружие, шутка ли — военная операция!

    Как только появился этот проходимец, Солодов сделался резким, ворчливым и даже здороваться с соседями перестал...


    1  Ныне ул. Виру в Таллине.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: "Харбинские мотыльки"Андрей Иванов