Убийство в губернской гимназии (часть II)

Начало

В прошлом году едва не разразилась серьезная история, связанная с «красноподушечниками». Доверенный1 Товарищества Мануфактуры братьев Разореновых, Митрофанов, заболел крупозным воспаление легких и слег. В дом к нему явился целый отряд, прислугу выставили из дома и приступили к «деланию ангела». По счастью, дочь Митрофанова услышала о болезни отца и приехала из Костромы с мужем и нарядом полиции. Она успела в последний момент: в руках у начетчика уже была подушка! Доверенного успешно излечили и перевели из Вичуги в Кинешму, на другую фабрику; дело замяли. И вот теперь выясняется, что Серафим Рыкаткин — продукт этой жуткой секты...

— Как он здесь оказался?

— Его отказались принять в Костромскую гимназию. А в нашу взяли!

— Родня в Нижнем есть?

— Тетка. Она тоже из секты.

— Значит, инобытие2 Серафиму обеспечено.

— Конечно. И на суде выступят как надо, и на Библии поклянутся. Там такая взаимовыручка!

— Вы сказали: Рыкаткин всех здесь запугал, кроме вас. А пытался?

— И очень настойчиво. Он думал, что я не продержусь против его необыкновенного упорства, устану. Но я тоже упорный. Мы дрались четыре раза, серьезно, до крови, и каждый раз я его побивал. Тогда он стал применять подлые приемы. Вроде свинчатки в рукавице... Я отлупил его так, что меня чуть не выгнали за это из гимназии. Но отбил охоту подличать явно.

— И он начал делать это тайно?

— Да. Скажите, господин Лыков: трусость и осторожность ведь не одно и то же?

— Да, конечно. Если бы я, к примеру, не проявлял разумной осторожности, давно бы уже гнил в земле. Или на войне сгинул, или в бандитском притоне.

— Спасибо. Я никого не боюсь, правда! И Рыкаткина, конечно, в том числе. Но он... опасный противник. По-настоящему. Не сумев победить в открытом бою, Серафим не погнушается ударить в спину.

— Что произошло?

— Однажды я нашел в своем чае толченое стекло. Зная этого человека, я проявил разумную осторожность и проверил, прежде чем выпить.

— Молодец! Вы сообщили об этом случае начальству?

— Я сказал о находке, но промолчал о своих подозрениях.

— Понимаю. Испугались обвинений в доносительстве, не имея на руках доказательств. Трудно всегда быть настороже?

— Очень. Тяжело знать, что на тебя охотятся с применением подлых приемов. По счастью, я здешний и не живу с ним под одной крышей; в общежитии Рыкаткин добился бы своего. Жду не дождусь аттестата! Надеюсь, я продержусь... Для Серафима дело принципа подчинить себе окружающих. Запугать, заставить принять его превосходство. Только вот ему! — Томилин показал крепкий кулак. — А не отстанет — башку оторву!

Лыков уезжал из гимназии с тяжелым чувством. Подсыпать толченое стекло в чай товарищу по классу! Только потому, что тот не желает признавать твое лидерство. Трудно представить, как далеко может зайти Рыкаткин, когда выйдет во взрослую жизнь. Особенно имея за спиной секту душителей.

Алексей поехал было домой, но на Варварке его догнал курьер из управления. Каргер просил запиской, ежели позволяет здоровье, вернуться на службу. Что-то случилось...

Полицмейстер, увидав в окно подъезжающего Лыкова, сбежал, как мальчишка, вниз и встретил титулярного советника у лестницы. Он был сильно расстроен.

— Голубчик, у нас еще одно убийство. Зарезан объездчик Бурнаковского леса, в собственном доме. Я когда-то сам принимал его в службу. Понимаю, что ты устал и нездоров, но ступай, пожалуйста, туда и разберись! Титус уже на месте и доносит, что можно взять мерзавца по горячим следам.

И Лыков помчался за реку. Было уже темно, когда он оказался в Бурнаковском лесу. Когда-то большой и дремучий, лес этот из-за близости к городу почти весь извели на дрова. Должность его объездчика была уже совершенно формальной. Каргер до прихода в полицию служил губернским лесным инспектором и всех старых служащих этого ведомства знал лично. Потому и попросил Алексея разобраться самому, чтобы вернее наказать убийцу.

Маленький дом смотрителя с постройками и огородом отстоял от села Бурнаковка более чем на три версты. Место глухое и уединенное. Тело хозяина дома в четыре часа пополудни обнаружил его сын и побежал за стражником. По телеграфу из Кунавина вызвали Титуса, он-то и встретил Лыкова на пороге.

— Труп уже увезли?

— Давно. Ножевое ранение в сердце, наповал. Пили вдвоем водку самого утра. Видать, налакались до того, что взялись ссориться. Ну и...

— Кто-нибудь видел собутыльника?

— Сын мельком успел увидать, около одиннадцати часов, когда заходил к отцу в первый раз. И знаешь — судя по всему, это тот самый!

— Какой «тот самый»? Тот, что Мустафу порезал?

— Да.

— Ну, тогда я рад, что сюда приехал! Будет волку на холку. Совсем, видать, духовой3, за один день двоих завалил. Пора его прекратить!

— Смотри, что я нашел, — Титус протянул начальнику вчетверо сложенный лист бумаги. — Этот кретин переоделся в сюртук лесничего, а свой старый кафтан бросил здесь. Вместе с паспортом!

— Да... В голове у него не густо засеяно. Как зовут эту сволочь?

— Иван Кокушкин. Паспорт выдан Сёминским волостным правлением, имеется полицейская явка города Арзамаса. Главное, приметы подробно указаны, теперь не уйдет.

— Искать начинаем прямо сейчас, пока он еще кого-нибудь не убил. Начнем с Бурнаковки, затем перейдем в Гордеевку, Кунавино и Сормово. Придется организовать несколько групп. Вызывай сюда весь наличный состав.

Так Лыков совершил ошибку. Хотя, возможно, это не было ошибкой: пьяный, без царя в голове, Кокушкин в любой момент мог пролить новую кровь. Восемнадцать человек списочного состава сыскного отделения не все могли участвовать в его поимке. У отделения есть обязательные ежедневные наряды в местах скопления людей. Вечерняя служба в кафедральном соборе, представление в театре и дежурство на вокзале отнимали шестерых. И Алексей распорядился снять наблюдение с домов троих аристократов и бросить освободившихся агентов на поиски убийцы.

Кокушкина нашли уже под утро, в Варях. Держатель питейного дома опознал по приметам парня, купившего у него недавно косушку водки. Вместе с парнем был местный житель, известный в деревне буян, служивший наливщиком в заводе Тер-Акопова. Трое агентов ворвались в его дом и обнаружили там перепуганную жену наливщика; сам хозяин, мертвецки пьяный, спал на кухне на полу.

— А где гость? — спросил Степан Девяткин, обводя углы стволом револьвера.

— В бане, — ответила женщина. — Еле сплавила; ён с ножиком!

Агенты бесшумно окружили баню на задах и принялись тихо совещаться. В маленькую низкую дверь можно было сунуться только одному человеку, да и то согнувшись в три погибели. Степан молча перекрестился и шагнул внутрь. И тут же вышел наружу, держась за левый бок, а между пальцами его вытекала кровь. Из бани донесся хриплый пьяный голос:

— Заходи следующий! Всем юшку пущу, сволочь!

Девяткина быстро перевязали и отправили в Ярмарочную больницу. Он был бледен, но держался; лезвие ножа прошло в полувершке от сердца и пробило легкое. Подтянулась вторая группа; сыщики окружили строение плотным кольцом, но внутрь соваться уже не решались. Кокушкин матерился и обещал всем смелым кровавую парилку. Как его оттуда выкуривать, было непонятно.

Подъехал Лыков, злой как черт. Кулаки сжаты, по лицу гуляют желваки. Хмуро выслушал доклад Фороскова, осмотрел баню, подошел к одному из углов. Третий снизу венец был длиннее остальных и немного выступал из сруба. Титулярный советник взялся за него обеими руками, уперся и потянул вверх. Стены зашаталась, раздался треск.

— Эй, вы чё там? — послышался изнутри озадаченный голос убийцы.

Лыков продолжал налегать. Через несколько секунд он вырвал угол из нижних венцов и поднял его на уровень груди! Крыша бани перекосилась, вниз полетели обломки стропил и пучки соломы. Бревна стали медленно вываливаться из разодранных стен; строение складывалось, как карточный домик.

— Сдаюсь, сдаюсь! Я выхожу! — кричал Кокушкин, но Алексей не обращал на это никакого внимания. Отступив на шаг, он взялся за выдранное бревно и толкнул его от себя. Сруб рассыпался окончательно, сложенные «в лапу» бревна вылетели из пазов и обрушились внутрь. Раздался жуткий треск, а потом сразу наступила тишина...

Постояв несколько секунд и убедившись, что дело сделано, Лыков развернулся, так же молча сел в пролетку и уехал. К обломкам подошел Титус, прислушался. Из-под бревен послышался стон. Яан сплюнул на развалины:

— Знай сметку — умирай скорчась!

Потом развернулся к агентам:

— Закуривай, ребята. Спешить некуда.

Сыщики подошли, вынули папиросники, кто-то пошутил, остальные дружно рассмеялись. Только младший агент Щапов (первый год в службе) отдалился в сторону и принялся вполголоса молиться. Докурив, Титус отбросил сигаретку и неохотно взялся за бревно.

— Ну, ребята, начнем, благословясь.

Алексей вернулся в управление в половине шестого утра. В девять доклад Каргеру; он надеялся поспать перед этим пару часов. Однако в приемной Алексея ожидал незнакомый посетитель: высокий старик, седой как лунь и с печальными выцветшими глазами.

— Слушаю вас, — сказал Лыков, заводя его в кабинет и снимая на ходу шинель.

— Я убил человека, — деревянным от волнения голосом произнес тот.

Алексей вздохнул, сел за стол, взял перо и тетрадь.

— Где, когда и при каких обстоятельствах?

— 17 мая 1841 года, в заштатном городе Починки. Не поделили деньги. Были пьяные, случилась драка...

Алексей снова вздохнул и отложил перо.

— Сколько вам лет?

— Семьдесят третий пошел.

— По закону лица старше семидесяти лет освобождаются от уголовного преследования. Можете идти домой.

— Как это домой? — испугался старик. — Я человека убил! Вы что, не поняли? Арестуйте меня и посадите в острог, я дам полное признание.

— Повторяю, дедушка, — как можно мягче сказал Алексей, — я не могу тебя арестовать. И никто другой не может. По закону не положено. Ты слишком долго молчал, теперь уже поздно.

— Я боялся. Сорок лет боялся — тюрьмы, каторги... Пить бросил, милостыню стал подавать, выстроил две церквы. А он все стоит у меня перед глазами, Петька-то... Приятели были... Старый я. Скоро Богу ответ давать, а я за убийство христианской души наказание не понес. Накажи меня, мил человек! Очень тебя прошу!

— Пиши, дедушка, бумагу. Расскажи в ней, как все было, и в конце проси для себя наказания. Я передам бумагу губернатору.

— А каторгу мне приговорят? — с надеждой спросил старик. — В рудники бы меня, в подземельные работы.

— Губернатор, полагаю, передаст твое заявление владыке, а тот вынесет церковное покаяние.

— А рудники?

— Не знаю, как начальство решит, — соврал Лыков и сплавил несчастного убийцу к секретарю. Затем бросился на диван и мгновенно заснул.

Разбудил его Титус энергическим потряхиванием за плечо.

— А? Что? Который час?

— Половина двенадцатого.

— Черт! Доклад Каргеру проспал!

— Успокойся, я доложил за тебя. Его превосходительство не велел будить.

— Как Степан?

— Жить будет. Но легкое прорезано, не случилось бы чахотки.

— А этот?

— Лежит без сознания. Видимо, помрет к вечеру.

— А и хрен бы с ним, со сволочью. Таким не нужно жить. Странно, кстати — и рука стала заживать! Что сказал Николай Густавович?

— Заявил при всех: «Лыков не желал подвергать опасности жизни своих подчиненных. Я полностью одобряю его действия!»

Алексей облегченно вздохнул. Убийство преступников при задержании очень не приветствуется в Министерстве внутренних дел. Секретная «Инструкция чинам сыскной полиции» прямо предписывает принимать все возможные меры для ареста подозреваемых живыми. Виновным в нарушении инструкции угрожает понижение в должности и даже увольнение от службы. У Лыкова, как и у каждого человека, имелись недоброжелатели, и они могли использовать этот случай во вред сыщику. Каргер своим авторитетом прикрыл его.

— Я должен доложиться Павлу Афанасьевичу. Появились важные новости насчет убийства в гимназии.

— Подожди. Сначала прими барышню, она тебя уже десять минут дожидается. Только умойся!

— Какую еще барышню? — рассердился Лыков. — Прими ее сам; видишь, мне некогда.

— Дурак ты, Лешка, — рассмеялся Титус. — Сначала взгляни на нее и тогда уже не захочешь никому перепоручать.

— Да? — сразу заинтересовался Алексей. — Красивая? Так это другое дело! Зови... через пять минут.

Наскоро умывшись, причесавшись и прополоскав рот зубным декоктом, титулярный советник уселся за письменный стол и напустил на себя важный вид. Вскоре в дверь постучали, и вошла незнакомая барышня. Когда Лыков увидел ее, то онемел.

Потом уже он понял, что в этом почти еще ребенке не было особенной, внешней, чувственной красоты. Но в тот раз Алексею показалось, что ударил гром, а небо упало на землю... Не скоро он догадался встать и не сразу понял, что незнакомка что-то говорит ему.

— Что? — невежливо переспросил титулярный советник, приходя, наконец, в себя.

— Меня зовут Варвара Александровна Нефедьева. У меня к вам очень важный разговор.

— Вы дочь Александра Евгеньевича Нефедьева? — догадался Лыков.

— Да.

И тут он вспомнил, как снял вчера наблюдение с домов трех подозреваемых и до сих пор не восстановил его! Кровь прилила к лицу Алексея. Он споро усадил гостью в кресло и пробормотал:

— Прошу меня простить. Только одну минуту!

И выскочил в приемную. Там стоял и скалился Титус.

— Ну как?

— Отставить! — рявкнул на него Лыков. — Я дурак. Наблюдение за домом Нефедьева не возобновлено?

— Нет, конечно. Не было команды. А что? Неужели...

— Немедля выставить парные пикеты! Обо всем докладывать мне незамедлительно. Если увидят гимназиста — следить особенно внимательно!

— Есть! — сразу посерьезнел Яан и бегом кинулся исполнять приказание.

Алексей вернулся в кабинет, надеясь в душе, что ничего важного сыщики не упустили.

— Еще раз прошу меня извинить. Теперь я вас внимательно слушаю.

И, набравшись духу, взглянул барышне прямо в глаза. Какие красивые... Серые. И одухотворенные какие-то, особенные. Неземные? Может быть...

— Я пришла сделать заявление. Моему отцу угрожает опасность. И... я так хотела бы ошибиться, но...

— Говорите все до конца, — мягко посоветовал Лыков. — Это может быть важным. В том числе и для спасения жизни человека.

— Я именно об этом. Скажите, в городе за последние два дня никого не убили? Юношу лет восемнадцати, возможно, гимназиста.

Алексей оторопело уставился на Нефедьеву:

— Что вам об этом известно?

— Значит... все-таки убили?

— Да. Позавчера в ночь, в рекреационном зале губернской гимназии. Его звали Михаил Обыденнов.

— Да, Михаил... Это имя звучало.

И барышня, уткнувшись в свои ладошки, беззвучно зарыдала.

Лыков бросился к графину с водой, вынул свой платок, крикнул из приемной нашатырю. Через минуту Варвара Александровна успокоилась настолько, что снова смогла говорить. Рассказала она следующее:

— Я росла без матери; она умерла, когда мне было три года. Папа очень ее любил. Теперь я — смысл его жизни. Осенью у папа обнаружилась чахотка. Он... он умирает. И не доживет до лета. Его беспокоит мое будущее, и это беспокойство только добивает его! Все из-за этих проклятых денег.

Дело в том, что Нефедьевы очень богаты, но богатство их особенное. Папа владеет заповедным имением4 площадью более восьмидесяти тысяч десятин, в Варнавинском уезде Костромской губернии. Это дает почти двести тысяч годового дохода, а в будущем даст и еще больше. Обратил имение в заповедное мой дед, еще в пятьдесят первом году; он же и упросил государя разрешить. Папа тогда было двадцать лет и он проявлял себя, как большой мот. Дедушка боялся, что его старший сын проиграет все в пух, и решил сохранить земли таким способом. Спустя столько лет его решение бьет по нам! Ведь я — единственный ребенок и как женщина не могу быть наследницей майората. Хотя у отца есть еще младший брат, Евдоким.

— А он имеет сыновей?

— Нет, дядя бездетен и никогда не был женат. Мне кажется, ему и не хочется ни с кем себя связывать. Бывают такие люди, которым лучше всего с самим собой...

— Бывают, — согласился Лыков, незаметно, как ему казалось, присматриваясь к гостье. — Но вернемся к убитому гимназисту.

— Да, конечно. Осенью, когда папа понял, что не доживет до моего замужества и появления внука мужеского пола, он уговорил дядю Евдокима удочерить меня. Заранее, до его... ну, вы понимаете. Тогда имение перейдет к дяде, а когда у меня появятся дети, они станут законными наследниками.

— И дядя согласился?

— Да. Но не спешил все оформить. Он все откладывал, откладывал... И дотянул до появления того человека, о котором я и пришла рассказать.

— Я попробую догадаться. К вашему отцу пришел незнакомый юноша и сказал, что он его сын. Причем рожденный в законном браке.

— Как вы это узнали? — поразилась Нефедьева. — И что еще вам известно?

— Далеко не все. Юноша, явившийся к Александру Евгеньевичу, и был убитый впоследствии гимназист Михаил Обыденнов.

— И он не солгал? Он действительно мой кровный брат и законный сын папа?

— Этого мы пока не знаем. Сам Обыденнов был в этом убежден и достал какие-то бумаги, подтверждающие его слова. Мы полагаем, что кто-то принял его всерьез — и убил.

— По вашему, папа имеет к этому отношение?

— Ищи того, кому выгодно. А ему появление Обыденнова с претензиями на наследство было как нож острый.

— Да. Я постепенно это поняла. Папа хотел спасти меня, а погубил свою душу!

— Вы это наверное знаете?

— Он сам так сказал.

— Расскажите все по порядку и как можно подробнее.

— Этот юноша — Обыденнов, как вы сказали — появился у нас в доме неделю назад. Его провел к папа камердинер Ипатий. Он еще из дворовых. Очень старый и преданный, Ипатий — как член семьи. Я ничего не знала, но услышала из своей комнаты громкие голоса. Вышла, прислушалась: папа на кого-то кричит! Никогда еще не слышала такого его голоса! А другой голос, молодой и незнакомый, спорит с папа, и настойчиво. Без угрозы, а... с какой-то любовью. Очень необычно! Я не могла понять, что это за беседа. Потом визитер ушел, а папа долго отказывался видеться со мной. Заперся и о чем-то думал. Уже под вечер вышел — на нем лица не было... И он сказал: «Варвара, случилась страшная вещь. Не спрашивай меня ни о чем. Нашему благополучию явилась неожиданная угроза. Тебе нужно как можно быстрее стать удочеренной моим братом. Как можно быстрее! А я устраню эту угрозу».

— И все? Ваш отец не объяснил вам, что это за угроза?

— В этот раз нет. На другой день приехал дядя Евдоким, и они принялись вдвоем совещаться. И вдруг появился третий.

— Кто?

— Я не знаю. Опять я только слышала голос. Тоже молодой, но какой-то... чугунный. Вкрадчивый. И убеждающий. Неприятный голос. Я разобрала лишь одну фразу.

— Вспомните ее дословно!

— «С вас по пятьдесят тысяч с каждого, и все решится быстро».

— Та-а-к... Понимаю...

— Я испугалась и убежала, не дослушав. А вечером папа снова пришел. Вот тогда-то он и сказал мне: «Я погубил свою душу ради тебя, живи долго и счастливо и молись за своего несчастного отца». Я заплакала. Не понимала ничего, кроме того лишь, что случилось что-то ужасное и папа в этом замешан.

— Дальше.

— Дальше осталась только последняя беседа папа с его братом, вчера вечером. Дядя Евдоким сказал: «Дело сделано. Угрозы больше нет, и я никого не собираюсь удочерять! Не все тебе владеть семейным богатством — теперь моя очередь. Отходи быстрее к праотцам, не мешайся под ногами». Вот так!

— А Александр Евгеньевич?

— Он потерял дар речи от такого предательства. Долго не мог поверить, убеждал: «Ты же брат мне, ты обещал! Единственную племянницу нищенкой сделаешь?» А тот смеется... И тогда папа сказал: «Я обращусь к государю. И все там напишу: как мы с тобой скинулись на убийство законного наследника».

— Так и заявил: «законного наследника»?

— Да. Я как услышала слово «убийство», чуть без чувств не упала... Поняла, что именно имел в виду папа, и ужаснулась...

— Продолжайте. Каков был ответ Нефедьева-младшего?

— Дядя Евдоким очень рассердился. Он заявил: «Смотри, как бы с тобой чего не случилось! Или с ней». Он имел в виду меня, понимаете? И уехал. А папа пришел ко мне в третий раз и сказал: «Теперь вся надежда на государя». Затем он велел запереть все двери, вызвал в дом кухонного мужика Василия — тот очень сильный человек — и поручил ему караулить днем и ночью. И никого не принимать! А после ушел молиться и молился всю ночь. Я просыпалась, подходила к двери, прислушивалась — он все молится. И я не выдержала. Встала сегодня утром и пошла к вам. Я боюсь за отца! Приставьте к нему, пожалуйста, охрану. И еще... Если он что совершил, если он виновен — то из-за меня. Папа желал мне счастья, даже ценой своей души. А мне такого счастья не нужно. Посадите меня в одну камеру с папа! Понимаю, что говорю, видимо, глупости, но вдруг это возможно? Он очень болен и не проживет более двух месяцев. И будет даже рад наказанию. Особенно, если мы окажемся с ним вместе... И тогда Бог, может быть, простит его. Папа уже страдает и раскаивается. Получается, что я донесла на собственного отца, да?

— Да, — грустно подтвердил Лыков.

— Это не так! — с яростью, необычной в столь юной барышне, выкрикнула Варвара Александровна. — Я душу его спасти пытаюсь! И он меня поймет и не осудит. Виноват — пусть ответит даже не смотря на то что отец мне. Но ответит — и прощен будет Царем Небесным, а это для папа важнее земного суда. Вашего суда, человеческого. Не доносить, а спасать я пришла. А вы...

И Нефедьева снова разрыдалась в три ручья, теперь уже надолго, с истерикой и завываниями. Странно, даже в таком виде она казалась Алексею прекрасной... Но нужно было принимать меры. Поэтому Лыков сильными средствами привел барышню в относительно спокойное состояние и сказал ей коротко:

— Поехали.

Отец и дочь жили в собственном роскошном особняке на Малой Покровке, обсаженном модными каролиновыми тополями5. Подъехав к дому, титулярный советник первым делом отыскал своих людей — они прятались в подворотне напротив.

— Все тихо?

— Так точно, ваше благородие, никто не входит и не выходит.

Алексей с Варварой Александровной подошли к парадному и хотели звонить в колокольчик, как вдруг обнаружили, что дверь не заперта.

— Странно, — удивилась барышня. — Папа велел усилить все запоры.

Плохое предчувствие охватило Лыкова. Отстранив спутницу плечом, он вынул из-за ремня револьвер и шагнул внутрь. И сразу же попал сапогами в лужу крови. У раздевальни распластался на полу рослый бородатый детина, у него было перерезано горло. Перепрыгнув через тело, сыщик бросился наверх; за его спиной тихо ахнул девичий голос. Ворвавшись в гостиную, Алексей натолкнулся на второй труп. Пожилой, болезненного вида мужчина с породистым лицом (на кого похож? ах, да — на Михаила Обыденнова!) лежал на спине и смотрел стеклянными глазами на люстру. Титулярный советник медленно убрал свой «веблей» и присел на тахту. Эх, зачем добряк Каргер дал ему сегодня утром поспать лишние три часа! И как сейчас уберечь Варвару Александровну от того ужаса, что ее ожидает?

Лыков сидел в гостиной у Благово и молчал. Он только что доложил о происшествии, а также о том, как снял наблюдение с дома Нефедьева и забыл его восстановить. Молчал и Благово. А о чем тут говорить? Все ясно. Ловить Кокушкина надо было срочно. А штаты сыскного отделения не резиновые, и люди в нем не железные...Начальство это понимает и Алексея, конечно, простит. Но погибло еще два человека, и обрублены концы...

Лыков тщательно обыскал дом Нефедьева и, действительно, нашел в бюро прошение на Высочайшее имя. В нем покойный писал:

«Ваше Императорское Величество!

Волею невероятных обстоятельств моя дочь Варвара оказывается рожденной вне законного брака. В этом нет ее вины, да и моей тоже; мы стали жертвами плутовской проделки. Я воспитывал ее семнадцать лет как любимое и законное дитя, а теперь, когда смерть моя близка, у Варвары не оказывается средств к существованию. И это на самой заре ее вступления во взрослую жизнь. Трудно придумать отцу большую боль перед отходом в иной мир.

Эта боль усугубляется моим собственным ужасным поступком. Государь! Я пособник убийства. Неожиданно явившийся ко мне мой побочный сын, Михаил Обыденнов, дал доказательства того, что он на самом деле Нефедьев. А моя дочь бастард. И предъявил права на наследство в обход Варвары. Известие сие так поразило меня, что я потерял способность рассуждать и совершил тяжкий грех. Совместно с братом Евдокимом, также не заинтересованным в появлении нового наследника, я заплатил одному человеку за то, что тот убьет Михаила. Не знаю даже, как зовут этого юношу. Он гимназист, соученик моего сына, и в свои младые годы уже законченный негодяй.

Ваше Императорское Величество! Я — преступник, не имеющий права на прощение. По состоянию своего здоровья я никак не смогу понести заслуженную кару. Просто не успею. Мне остается другой суд — Божий. И он окажется пострашнее земного, ибо вынесенное им наказание не будет иметь срока. Я покидаю этот мир больной, мучимый совестью, преданный собственным братом и заживо оплаканный любимой дочерью. И мысли мои все сейчас о ней, не о себе. Мне остается одно: припасть к Вашим стопам и просить о милосердии. Пожалейте невинное создание! Позвольте мне удочерить Варвару. И тем самым вновь вернуть ей те права состояния, которых она обманом оказалась лишена. Установленным законом способом, согласно 144-й ст. п .2 1-й части Х-го тома Св. Зак. 6, я сделать этого уже не смогу.

Остаюсь Вашего Величества недостойный, но верный подданный

несчастный Александр Нефедьев».

— Значит, имя убийцы мы из этого письма не получили, — констатировал Благово. — Что с его дочерью? Жаль девчонку: в семнадцать лет лишиться сразу всего.

— У Варвары Александровны нервный припадок. Я отвез ее в Мартыновскую больницу и попросил свою сестрицу присмотреть за ней. И, когда выпишут, не оставить своей опекой.

— Понятно. Сколько человек было в доме?

— Кухарка и горничная находились в своих комнатах. Ничего не знают. Гувернантка мадемуазель Бриньяк, француженка, читала книгу в библиотеке и слышала какой-то шум, но не придала значения. Кучер и дворник с женой обитают во флигеле. И еще камердинер. Он в момент убийства отлучился из дома.

— Это подозрительно. И Обыденнова этот старик к барину привел, и во время нападения очень вовремя смылся. Возьмите-ка его под наблюдение, только очень осторожно.

— Слушаюсь!

— И мамзель еще раз допроси. Она лишь гувернантка или нечто большее? И если так, то не рассказывал ли ей Нефедьев чего-либо пред смертью?

— Есть!

— Теперь о Рыкаткине. Где он находился в момент убийства?

— Разумеется, у тетки. И в ночь гибели Обыденнова тоже.

— Полное инобытие?

— Да. Готова подтвердить под присягой.

— Врет?

— Конечно. Но это не доказуемо.

— Что у нас еще есть? Варвара Александровна слышала голос убийцы, но не видела его. Может быть, устроить им свидание?

— Что это даст, Павел Афанасьевич? Присяжные не примут такую улику. Велика вероятность ошибки.

— Евдоким Нефедьев?

— Все отрицает. Брат-де его в письме оговорил, желая отомстить за отказ удочерить племянницу.

— А почему он отказался это сделать? Ведь ранее обещал.

— Объясняет вздорным характером Варвары Александровны, что конечно же неправда.

— А она сущий ангел?

— Так точно, — твердо ответил Лыков и даже не покраснел.

— Смотри у меня! — погрозил ему пальцем Благово. — Дело в первую очередь! Скажи мне лучше: что для нас теперь самое главное?

— Главное — понять, как васильсурский мещанский сын Михаил Обыденнов смог оказаться законным наследником Нефедьева. До сих пор не представляю себе способа сделать это.

— Молодец! Все ж я тебя кой-чему научил. Ты прав. Пока нет мотива — нет и подозреваемого. Мотив, конечно, это борьба за наследство, за пресловутое заповедное имение. Если мы найдем документы, подтверждающие права убитого мальчишки на фамилию Нефедьев, то загоним в угол Евдокима. Эти бумаги — приговор ему. А загоним Евдокима — он сдаст нам исполнителя. Одному ведь скучно на каторгу идти!

— Ищем, но безуспешно. Форосков вернулся из Василя-на-Суре ни с чем. Мать Михаила молчит. Видать, много денег дали в свое время, а неродного не жалко. Других родственников нет. В метрическую книгу Михаил Обыденнов вписан как сын своих формальных родителей. Но другие документы существуют, и достоверные — иначе парня бы не убили.

— Если убийца Рыкаткин, они у него. Обыск делали?

— Да. Сначала в общежитии на Грузинской, потом у тетки. Пусто...

— Нагрянь еще раз в общежитие, неожиданно, и переверни там все.

— Если бумаги оказались у Серафима, то он давно их уничтожил. Это же такая улика!

— Ни в коем случае. Иначе чем же он станет шантажировать Евдокима Нефедьева? Доказательств против последнего у нас нет, и тот скоро вступит в права наследования огромным имением. Если бумаги сжечь, то он ничего и не заплатит. Получится, что Рыкаткин зарезал двоих человек бесплатно! Он на это никогда не пойдет. Надо найти тайник.

— Слушаюсь!

Окончание


1 Доверенный — ответственный представитель компании, имеющий доверенность на совершение сделок.

2 Инобытие — алиби.

3 Сегодняшний аналог этого слова — отморозок.

4 Заповедное имение — русский аналог западного майората. Само понятие заповедного имения введено указом императора Николая Павловича в 1845 году. Это неотчуждаемая и неделимая собственность, передающаяся по наследству старшему мужчине в роду. Имение нельзя было продать, заложить, поделить, подарить или проиграть в карты. Площадь заповедного имения — от 5000 до 100000 десятин, приносимый доход — от 6000 до 200000 рублей в год. Обращалось из благоприобретенного имения либо из доли старшего сына в родовом имении по Высочайшему разрешению. Целью являлось защитить богатые дворянские фамилии от разорения.

5 Сейчас эти деревья называют американскими кленами.

6 Свода Законов. Указанная статья регламентировала усыновление внебрачного ребенка решением Окружного суда, что обычно занимало более полугода.

Фотография из «Живого журнала» Николай Свечина http://svechin.livejournal.com/63502.html. «На фотографии изображён нижегородский полицмейстер Николай Густавович Каргер. Он действует в трёх книгах: „Завещание Аввакума“, „Охота на царя“ и „Хроники сыска“. Генерал-майор Каргер возглавлял полицию беспрецедентно долго: с 1868 по 1894 год».

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: ДетективНиколай Свечин