Почему я написал эту книгу второй раз

Авторское вступление к изданию 2010 года

Мне было десять лет, когда я увидал тот дот.

Не помню, куда мы ехали, как оказались в том месте.

Уже два года, как закончилась война.

Из концлагеря мы возвратились в дом родителей моей мамы, в дом, где прошли ее детство и юность. Наш дом был взорван еще в 41-м, я туда ходил однажды. Огромная груда кирпича, из которой торчали железобетонные балки, следы пожара на уцелевшей внутренней стене. Правда, тротуар был расчищен и рельсы посреди улицы блестели. Потом, когда на месте руины появился безликий шестиэтажный дом, построенный пленными немцами, я катался по этим рельсам на трамвае. Трамвай был деревянный, с открытыми подножками, с которых мы лихо соскакивали на повороте под визг колес.

Следы войны были повсюду.

В сквере на Красноармейской стояла зенитка. Разумеется, не на колесах, а на станине, иначе ее бы укатили. Возле нашего дома на Немецкой, прямо под окнами, была свалка воинского лома: трупы самолетов, танков, пушек и броневиков; ну и всякое безликое железо. Свалка поднималась до второго этажа и тогда казалась мне очень большой. Помню, что мне нравилось забираться в кабину «мессера». Все, что можно было ободрать, там давно исчезло, но воображению много не надо.

Помню надпись «HALT» (дальше неразборчиво — размыли дожди), набитую известкой по трафарету на кирпичной стене конторы извоза. Извоз был сразу за нашим сараем; он обслуживал Владимирский рынок и толкучку. Лежа на крыше сарая, можно было наблюдать за извозчиками, совершенно особой породой человеков. Позже, читая Исаака Бабеля, я понял, чем они меня доставали. Двор был залит лошадиной мочой и усыпан какашками. Я ни разу не видел, чтоб их прибирали.

Еще помню одиноко истлевающий кружок веревки на перекладине наших красивых деревянных ворот. Почему он уцелел — затрудняюсь сказать. На этой перекладине в том же 41-м немцы повесили моего деда, бабушку и тетю Любу, которой тогда было 16 лет.

Давно это было.

Так вот — о доте.

День был жаркий, а река — желанна, как оазис. Мы покупались, поели, что бог послал, и тогда отец предложил мне сходить к доту. Отец был инженером-строителем; в его незаурядном послужном списке был и бункер штаба Киевского военного округа. Правда, отец об этом помалкивал: наша семья в полном составе уже имела опыт трех концлагерей. Отца влекло к доту профессиональное любопытство.

Он мне сразу сказал: это наш дот; я знаком с его конструкцией. Осмотрелся — и назвал год подрыва: 41-й. Об этом свидетельствовали воронки от бомб и снарядов. Земля, ветер и вода уже сглаживали их, но по размерам некоторых воронок можно было догадаться, какой глубины они были прежде. Чтобы стереть прошлое — нужно время.

Воронок было столько!...

И гильзы — наши и немецкие — на каждом шагу.

Несколько снарядных гильз тоже валялись поблизости — их разметало взрывом. Но на северном склоне, метрах в тридцати от дота, они лежали в воронке, уже полузасыпанные, грудой. Я догадался, что сначала их складывали аккуратной стеночкой, которая потом рухнула.

Отец смотрел, смотрел на смятые бочки, потом засмеялся: «Остроумно! За что только не ухватишься от беспомощности...»

Взрыв разорвал, как консервную банку, пол в каземате, но стальной купол выдержал удар. Освобождаясь, взрывная волна приподняла один край купола, а потом в этом не стало нужды, потому что железобетонные стены смело — и купол просел, наискосок, в образовавшуюся пустоту.

Залезть под него не удалось, но пушку мы видели; собственно, не саму пушку, а часть ствола. «Мортира, — сказал отец. — 122 миллиметра...»

В те годы оружие было обыденной вещью; на толкучке можно было купить что угодно. Но тот дот произвел на меня впечатление. Что-то в нем такое было, даже во взорванном. Я рассказал о нем своим друзьям, и мы мечтали, как подрастем — и съездим к нему; прокопаем нору вовнутрь — и там будет наш «штаб». Где копать — я знал точно: отец нарисовал мне план дота. Как сейчас помню: синим и красным карандашами, на задней обложке тетради в клеточку, поверх столбиков таблицы умножения. Отец не вникал — зачем это мне надо; ну — интересуется хлопчик...

Я вырос — но не забыл дот. Правда, вспоминал редко, по случаю, может — раз в несколько лет. Он запал мне в душу, как зерно, которое во тьме земли ждет влагу и тепло, чтобы в урочный час реализовать свою жизненную программу.

Что послужило толчком к реализации — уже не помню; да и так ли это важно? Сорок лет назад... Я жил в Переделкине. Зима была изумительная. И такая же весна. Писалось легко. Я был вдохновлен ожиданием и рождением сына Васи; этот праздник души и сейчас угадывается на некоторых страницах прежнего «Дота». Писание помогало сбросить пар, найти равновесие; иногда удавались страницы, которые и сегодня я считаю достойными. Но удовлетворение было... скажем так: относительным. Потому что я ведь собирался написать совсем иную книгу! С той же пружиной, что и теперь, с теми же героями. Но тему судьбы, которая уже тогда привлекала меня более всего, я собирался раскрыть через парадоксальное решение ситуации. Она угадывается в сне Тимофея в прежнем тексте, и в «эскизе романа» — в ремейке. Так сказать — памятник мечте. Которая — теперь уже очевидно — никогда не будет реализована. Франц Кафка может не волноваться.

Получилось — как всегда — то, что получилось.

Получился лубок.

Я не имею ничего против лубка. Замечательный, предельно демократичный жанр. Многие наши писатели, в том числе и великие, устав от бесплодных попыток поднять веки Вию, отводили душу, развлекая публику байками. Я оказался в отличной компании.

Успех был полный. «Библиотека приключений», стотысячные тиражи и такие же переиздания. При этом книгу можно было купить только с «нагрузкой» — была в те годы такая манера у книготорговцев.

Одолевали и киношники.

Успех примирил меня с «Дотом», но не изменил отношения к нему. Моя неудовлетворенность усугублялась еще и тем, что «Доту» полной мерой досталось от редакторов и цензуры. Было удалено и изуродовано множество эпизодов, причем сопротивление автора преодолевалось простым аргументом: «Будешь артачиться — книга вообще не выйдет»... Один умелец — тем же болевым приемом — умудрился изменить даже заголовок (это случилось в «Библиотеке приключений»): назвал повесть «Легендой о малом гарнизоне». Видимо, решил, что так будет красивше...

Для меня «Дот» стал калекой.

И моя душа не приняла его.

Я не смог его полюбить.

Поверьте: если мне не напоминали — сам я никогда не вспоминал о нем: защитная реакция души

Я не думал, что когда-нибудь вернусь к «Доту», но в последние годы мода на military стала возвращаться, издатели вспомнили о моей книге, — и посыпались предложения о переиздании. В это время я работал над романом «Храм», вещью совсем иного уровня. И стоило мне представить, как читатель, покоренный «Храмом», пожелает прочесть еще что-нибудь того же автора, и откроет свежеизданный, постаревший на сорок лет лубок... Разве есть такие деньги, которые могут компенсировать разочарование читателя? С таким осадком на душе, думал я, читатель, пожалуй, уценит и «Храм», и во всяком случае — больше не откроет его. Сами понимаете, для меня не было дилеммы: издавать — не издавать. Конечно — нет. И всем издателям я отказал.

Но мне было любопытно: каким образом в их планах появился «Дот»? Понятно: на планете плохая погода; все искусства больны; литература деградирует и огромное большинство книг умирают после первого прочтения; наконец — конъюнктура... И все же — почему? почему именно «Дот»? Оказалось, что помимо конъюнктуры был и духовный момент: все эти издатели читали «Дот» еще сорок лет назад, будучи школьниками и студентами. И еще тогда он пророс в их память, то есть — в душу. А душа не знает срока давности...

Тут было о чем подумать.

Тем более, что и моя душа (которая живет своей жизнью, которая лучше знает, что мне надо), трудилась не без успеха. Душе не укажешь. Она выбирает путь к Господу, который мы осознаем лишь потом, вдруг обнаружив себя там, где вовсе не предполагали быть.

Теперь я невольно вспоминал, как трудился над «Дотом». Я писал — как дышал: не думая о вдохе и выдохе. Моим единственным ориентиром (спасибо отцу — это его урок) было правило: если что-то делаешь — делай так хорошо, как только можешь. Оказалось, что это и есть самое главное. Самое главное для самовыражения. Но тогда я умел так мало! Мне не посчастливилось встретить учителя, который бы научил меня искусству создания живого текста. Но я старался. Выручало чувство меры (потом я это назвал критичностью). Благодаря чувству меры я уже тогда видел: вот эта фраза (абзац, страница, эпизод) у меня настоящая, а то, что возле — так, пересказ, имитация, сотрясение воздухов. Мне и сейчас нравятся те куски текста, которые сорок лет назад я считал удачными. Формирование критичности завершается к тринадцати годам, а мне в пору работы над «Дотом» было уже тридцать три.

Поздновато для ученичества?

Но я продолжал учиться и следующие сорок лет, и сейчас учусь. Каждый день. Не из нужды — нравится. Столько радости подарила мне эта учеба! и я надеюсь — еще подарит. А вот когда учиться станет скучно — это будет знак: приехали...

Итак, взбадриваемый телефонными наскоками издателей, я все чаще вспоминал о «Доте». Он пока не стучал в мою дверь, но был где-то рядом: я ощущал его присутствие. Повторяю: о переиздании в прежнем виде искушения не возникало — это было исключено; но если восстановить первоначальный вариант и кое-где пройтись по тексту «рукой мастера»...

Мне бы вовремя спохватиться, приструнить себя, но любое насилие мне противно; осознав в себе напряжение (например — за рулем; или в ожидании чего-либо), я тут же расслабляюсь. В общем, я пропустил момент, когда еще можно было с помощью другой литературной работы отодвинуть его, как говорится — перебить карту, а потом уже не подпускать к себе. Это всего лишь элементарный прием культуры мышления: едва нежелательная идея (воспоминание, факт) появляется на пороге — вы тут же, сразу, немедленно переключаете свое внимание на что-нибудь иное. Так действует каждая мама, если ее малыш поранится или проявит неуместное любопытство: «погляди, какая птичка полетела!».

Короче говоря, я не заметил, как «Дот» прижился во мне. Да так прочно!... Пришлось признать: чтобы освободиться от него естественным путем, есть единственное средство: заняться им.

Ладно, сказал я себе, обойдусь малой кровью. Буду править не по книге, а по рукописи, чтобы явить «Дот» в первозданном виде.

Это было легкомысленным решением.

Судите сами. 1) Ведь первым палачом «Дота» был автор (уж если правда — то до конца). Я писал не то, что хотел, а то, что дозволялось. И так, как дозволялось. Как любой нормальный человек, я был больше сработанного государством прокрустова ложа. Приходилось быть цензором самому себе, а что может быть губительней для текста? То есть, окололитературные чиновники-мясники были уже на второй руке... Спрашивается: возможно ли восстановить то, чего на самом деле никогда не было? восстановить то, что когда-то я только мог бы написать?...

И 2) теперь я был другим. Мне-то кажется, что я все тот же, но ведь за прошедшие сорок лет моя душа прожила такую непростую жизнь. Сегодня я вижу иначе и делаю иначе. Правда, мера осталась прежней, но теперь никакая сила не заставила бы меня покривить душой. Спрашивается: а не пожалею ли я потом о своей снисходительности к прежним грешкам? смогу ли полюбить реанимированный «Дот», ведь он не станет больше прокрустова ложа, в котором вырос...

Уже первый абзац показал, что я забыл, с чем придется иметь дело. Стало ясно, что из легкой прогулки по тексту ничего не выйдет. Книга была из другой эпохи и написана другим человеком. Правке не подлежала. А поскольку, как вы уже знаете, у меня есть принцип: никогда себя не принуждать, не насиловать ситуацию, по возможности все делать с любовью и в охотку (это тоже наука моего отца), — я отложил прежний текст и написал «Дот» заново. Как и все мои книги — он о судьбе. И о прекрасности жизни. Прекрасности каждого ее мгновения. Старую бочку наполнил новым вином. Как всегда — получилось то, что получилось. Сам я получил от этой работы бесценный дар: я понял, кто я есть. Понял только теперь. Бывает.

Я знаю, что ремейк всегда проигрывает. Это понятно: что может быть привлекательней молодости, ее непосредственности, обаяния и наивного задора? Никакое мастерство не способно конкурировать с воздействием этих изумительных достоинств. Тем не менее — я отважился на ремейк. И не жалею об этом. Я не собирался соревноваться с прежним автором «Дота». Хотя бы потому, что не помню, о чем тогда думал, что хотел этой книгой сказать. Надеюсь — ничего высокого; больше всего меня бы устроил ответ, что книга была всего лишь средством избавления от зуда. Я не знаю, у кого получилось лучше — у меня теперешнего или у того меня, который был на сорок лет моложе (скорее всего — эти книги и сравнивать нельзя), — об этом судить тебе, читатель. Теперь ты — на каждой странице — мой полноправный соавтор. Который между моих строк и моих слов — в паузах — видит свою книгу. Надеюсь, ты будешь более снисходителен, чем я, к своим трудам. Напоследок скажу лишь одно: я старался; я делал так хорошо, как мог. Как меня учил мой папа.

Игорь АКИМОВ

О книге Игоря Акимова «Дот»

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Игорь АкимовИздательство «ОЛМА Медиа Групп»