Энтомологический реализм

Текст: Иван Шипнигов

Те, кто говорит о творческом методе Валерии Гай Германики, часто восхищаются новизной операторско-постановочных приемов в ее работах. Дело даже не в пресловутой плавающей стилизованной «любительской» камере и живом, не дублированном звуке — такая съемка давно вошла в моду, вспомнить хотя бы знаменитую «Ведьму из Блэр»; дело в этом пристальном, натуралистичном, вуайеристичном внимании к фактуре и мясу кадра. Германика, мол, новатор. Германика в чем-то, конечно, и новатор, но она, в отличие от своих обожателей и ненавистников, знает классику и учится у мастеров (что само по себе может считаться признаком большого и умного режиссера). Недавно закончившийся «Краткий курс счастливой жизни» в своей стилистике стремится к «Хрусталев, машину!». Германика и Герман — захватывающее, остроумное совпадение, согласитесь. Чавкающие, цокающие, шепчущие, шепелявящие персонажи, мельтешение и суета в кадре перед самым носом у зрителя, общий темный тон картин (у Германа черный, и серый у Германики). Кроме набора и сочетания приемов, фильмы роднит еще и повышенное внимание к жестокости и насилию как таковым, к попытке понять, почему люди не могут без них обойтись (у Германики, конечно, никого не насилуют шваброй уголовники, но и у Германа никому так долго и изощренно не е...т мозг). Прибавьте сюда вечную коммунальную тесноту «Хрусталева» и офисную однокомнатную запертость «Краткого курса» — и сходство становится очевидным.

Теперь об одном из главных упреков в адрес Валерии: о том, что она изобразила своих героев как бессмысленных копошащихся в навозных кучах своих унылых жизней насекомых. Да, изобразила, и имеет право, потому что и здесь она следует старой почтенной традиции. Роман Пелевина вспоминать не будем, это слишком очевидно, копнем глубже: Набоков. Сколько упреков в холодности и жесткости он получил в свой первый, русский период творчества! Молчаливый хирург, бесстрастный препаратор, любопытствующий энтомолог, научно сопящий над своими пауками в банке (хоть пауки и не насекомые) — где, мол, гуманизьм, где традиции великой русской... Все 16 серий Германики я кусал локти оттого, что никто именно в такой манере не экранизировал мои любимые «Король, дама, валет» и «Камеру обскуру», герои которых тоже копошатся, грызутся, топчутся на одном месте, последовательно и беспричинно разрушая свои и чужие судьбы — и все это под ледяным блеском авторского пера, похожего в данном случае на скальпель. Именно вспомнив о Набокове, я придумал этот термин: энтомологический реализм. Предлагаю применять его к сериалу Валерии Гай Германики «Краткий курс счастливой жизни» (жизнь бабочки, любимого персонажа Набокова, тоже коротка, но вряд ли счастлива...).

Конечно, я не сравниваю никого ни с кем напрямую. Я хочу лишь сказать, что в культуре вещи разного масштаба могут быть одного качества: есть Ходасевич — и есть Пушкин, есть Германика — Герман. Много можно еще выстроить таких хитроумных конструкций, легко разрушаемых читательским «да ну ты брось», но я действительно считаю, что Валерия Гай Германика большой, оригинальный художник, питающийся от традиции и от нее же отталкивающийся и потому заслуживающий серьезного о себе разговора.

В основном за этот сериал Германику упрекали в том, что она якобы очерняет действительность, показывает все с самой мрачной стороны (ровно то же говорили и о «Школе»), и что если кто-то там себя узнал, то это кем надо быть, чтобы так себя не уважать! Я бы сказал, что она не очерняет, а осеряет (от слова серый) действительность, и пусть никого не смущает невольно рождающийся нелепый каламбур, потому что и это в фильме, безусловно, присутствует. Я узнал себя и многих своих знакомых, и узнал именно благодаря этой прохладной монохромной серо-голубоватой тональности, которая словно смывает привычную яркость цветов и жизнь обнажает до быта. И опять традиция, на этот раз маяковская: нет ничего страшнее быта, быт все убьет, надо бояться быта, но все равно от него никуда не скроешься. А заняты ли герои «Курса счастливой жизни» чем-то, кроме быта? И здесь-то зритель и получает удар под дых, фирменную германиковскую жестокость, страшную догадку: а может, в жизни вообще нет ничего кроме быта?

Я специально посмотрел «Смак» с Анной Слю. В программе она ничем — ни пластикой, ни мимикой, ни подчеркнутой «московскостью», ни стуком каблуков — не отличалась от сериального персонажа, разве что, может быть, смеялась нормально, по-человечески, без этих похрюкиваний секретарши-блондинки, долженствующих изображать, что перед нами так называемая типичная тупая п... да. Предполагаю, что и другие актрисы и актеры не «играли», а двигались и говорили «от себя», как в жизни. Германика лишь подобрала подходящую внешность, плоть, фактуру, отражающую наиболее распространенные современные городские типажи, и жирно живописала их как есть.

Эгон Шиле. Обнаженная на коленях. 1917
Эгон Шиле. Обнаженная на коленях. 1917

Парадокс: главное содержание жизни центральных персонажей — бессмыслица, топтание на месте, переливание из пустого в порожнее, тогда как персонажи второго ряда или даже вовсе эпизодические существуют осмысленно и оригинально. Несостоявшийся кавалер Саши (Светлана Ходченкова) — серийный маньяк-убийца, по совместительству актер театра кукол, на груди женщинам вырезает фразу «Уцененный товар»: страшно, стильно, смачно. Мужчина Любы (Алиса Хазанова) — крутой мент, ловит преступников, может одним метким выстрелом убить мышь. Сама Германика, два раза появившаяся на экране, сыграла трешовую, пародийную, но все-таки обаятельную плутовку-ясновидящую Федору. Даже у собак в сериале оригинальные и рифмующиеся клички: Байт, Герц.

Эгон Шиле. Лежашая женщина. 1917
Эгон Шиле. Лежашая женщина. 1917

Но главные герои, то есть мы, масса, народ, типы — собрание пустот, правдивое и невероятное, привычное и неестественное. На работу нужно ходить каждый день, и вечером все приходят домой ужасно уставшими, но работы, дела как такового нет: кофе, журналы, обеды и бесконечные сплетни. Жестокий, злой взгляд на жизнь офисных рабов? Безусловно. Верный? Совершенно. О чем же эти бесконечные разговоры? О мужчинах и только о мужчинах. Преобладающая тональность: козлы. Верно? Конечно, о чем еще разговаривать четырем бездельницам в самом расцвете репродуктивных сил. Козлы? Спрашиваете!.. Кем же кажутся героини во время этих разговоров? Абсолютными курицами, у козлов мозгов все-таки побольше.

Эгон Шиле. Две девочки. 1911
Эгон Шиле. Две девочки. 1911

В сериале есть живые, реалистичные дети — надоевшие, жестокие и заброшенные, родители героев — занудные, мешающие и ничего не понимающие, как и должно быть. Деньги, ключ к радостям потребления, провозглашенного смыслом наших дней, нужны лишь для того, чтобы купить безвкусно-китчевую гламурную сумку (и то эти деньги нужно униженно выпрашивать в долг) или выпить в баре глоток виски за 500 рублей, чтобы после познакомиться с очередной блондинкой в поиске и через это знакомство нарваться на кучу новых неприятностей вдобавок к старым. Ни особого потребления, ни тем более радости от него я там не вижу. Секс не удовлетворяет: у того не стоит, та хочет, чтобы ее в процессе ударили по лицу (мазохистка), но стесняется попросить. Этой просто все надоело. Зачем же существуют эти люди, которые не только не получают удовольствия от жизни, но которых ежеминутно давят, душат, режут, жгут со всех сторон мужья-алкоголики, изменники, садисты, глупые мамаши, полусумасшедшие бабки, жестокие глухие ко всему дети, полууголовные втирающиеся в доверие личности с темным прошлым, и все с одними и теми же простыми привычными намерениями: обмануть, ударить, кинуть, предать, посмеяться? Почему они не кончают с собой, ведь это хуже любого концлагеря, а погребенному под завалом хотя бы есть, чего ждать: придут, возможно, спасатели; нашим же героям ждать нечего и неоткуда, жизнь удалась.

Смысл, как и дьявол, всегда в мелочах, и удача Германики в том, что мелочи эти, в отличие от основного серого потока обычной жизни, нетривиальны, сильны и трогательны.

У Александры Усовой — ребенок, к которому неприменимо сказанное нами выше о детях. Он умный, ласковый, развитый. Опять парадокс в духе Германики: конечно же, что ребенок не мелочь, но мать его видит мало, место в ее жизни он занимает именно что мелкое (напряженный офисный труд, мы помним, плюс походы по кабакам за мужиками). Но когда они вместе, картина получается умилительная.

У Любы (Алиса Хазанова) — глубоко запрятанная, словно бы постыдная любовь к мужу-алкоголику и страх его потерять. Опять: любовь — мелочь. Но она не помогает и не согревает, а, наоборот, скорее отравляет их и без того непростое существование. Спонтанный грубый секс на даче у знакомых («Трахни меня») — пожалуй, единственное удовольствие Любы за последние годы.

У Кати (Ксения Громова) — желание нравиться мужчинам несмотря на немолодой (35 лет), по нашим дурацким отечественным критериям, возраст и усталость от семьи и быта. Оно греет ее до тех пор, пока она не узнает, что круиз, приготовленный мужем, как она думает, для нее, предназначен любовнице.

У Ани — и это, похоже, самый живой и беззащитный образ — нелепая на первый взгляд, глубокая и трогательная любовь к смешной лысой собачке («Моня» — в духе Ани). Мужчины приходят и уходят, но Моня всегда с ней, буквально, и она готова искать его, рыдая, ночью в лесу.

Последний пример особенно характерен: что же это за мир такой, где сильной искренней любви заслуживает только собака? Но не так ли и есть на самом деле, что каждый для создания личного островка свободы и безопасности привязывается к чему-то безопасному и условно бесплотному? Кто-то беззаветно любит одну певицу, кто-то собирает пивные крышечки, кто-то со всей возможной нежностью целует в нос собаку... меня бы кто так поцеловал...

С последней фразой я сам нечаянно стал героем «Краткого курса счастливой жизни» Валерии Гай Германики. Многие из нас так и живут, а остальное — самообман. Но режиссер не выносит приговоров и не издевается. Она просто показывает, как не надо жить. А как надо, не знает никто. Кроме, может быть, психотерапевта Гриши, но тот тоже редкостный м...к.

Дата публикации:
Категория: Телевидение
Теги: Валерия Гай ГерманикаСериалы