Евгений Лукин. Ё

Отрывок из книги

О книге Евгения Лукина «Ё»

Вместо пролога

Ясень потому и называется ясенем, что, ставя листья ребром к солнцу, почти не заслоняет света. Зыбкое мерцание, расплывающееся под его кроной, даже и тенью-то не назовёшь. Малейший порыв ветерка — и стайка смутных бликов пробегает по весенней траве, по краю асфальтовой дорожки, по одутловатым, гладко выбритым щекам трупа.

— Во угораздило! — сдавленно произнёс рослый сухощавый полковник милиции, явно сочувствуя не столько потерпевшему, сколько себе самому.

Плотный опер в штатском лишь крякнул.

Оба вновь склонились над потерпевшим, чьё малость придурковатое лицо хранило такое выражение, будто его обладатель что-то внезапно вспомнил — за секунду до того как ему пробили затылок тупым предметом.

— Собаку вызвали? — отрывисто осведомился полковник.

— Зачем?

— Затем! Скажут потом: даже собаку не вызвали...

Сглотнул и тоскливо посмотрел на парящую над кронами парка ажурную телебашню. Там уже наверняка гнали в эфир последние новости. В том числе и эту.

— Опять лезет, — произнёс он сквозь зубы.

Последняя фраза относилась к обнаглевшему фоторепортёру, третий раз пытавшемуся поднырнуть под протянутую от ствола к стволу красно-белую ленточку, огораживающую место преступления.

— Ну-ка кто там? Задержи его! За попытку уничтожения улик...

К нарушителю двинулись, но тот, услышав, что ему собираются инкриминировать, мигом нырнул обратно и смешался с немногочисленными зеваками из прохожих.

— Бумажник, телефон? — спросил полковник без особой надежды.

— Всё на месте, — проворчал опер. — Ничего не взяли...

— Записи последних передач надо посмотреть, — расстроенно сказал полковник. — Вдруг он афериста какого разоблачил... нечаянно...

Рубашка на лежащем была расстёгнута и распахнута до пупа. На груди виднелась глубокая клинопись, выполненная остро отточенным орудием — не иначе ножом: «АФЁРА». Судя по всему, посмертная.

— А тот признался, — мрачно съязвил опер. — В письменном виде.

Полковник подумал, покряхтел.

— Или сам кого-нибудь обул, — предположил он сердито. — На месть похоже.

— Лаврушка-то? — с сомнением переспросил опер. — Какой же из него аферист? Для этого башку на плечах иметь надо... было.

С неожиданным для своей комплекции проворством присел на корточки в прозрачной тени ясеня и принялся то ли осматривать, то ли обнюхивать надпись.

— Точки над «ё», видать, в последнюю очередь ставил, — буркнул он. — По самую рукоять сажал...

— А как правильно? — машинально поинтересовался полковник. — Через «е» или через «ё»?

— А чёрт его знает! По телику и так говорят, и так... В конце аллеи показалась легковая машина. Опер поднялся с корточек. — Прокуратура, — обрадовал он. Доехав до красно-белой финишной ленточки, машина остановилась. Из неё выбрался представительный пожилой мужчина и, поднырнув под символическое ограждение, направился прямиком к ясеню. — Ну что? — зловеще осведомился он, играя желваками. — Не уберегли? Или сами грохнули? — Ладно тебе, Серафимыч! — плаксиво отозвался полковник. — И так тошно, а тут ещё ты с приколами со своими...

Вместо первой главы

Покойный Лаврентий Неудобняк уже в детстве выделялся среди сверстников шкодливой, не внушающей доверия рожицей. Каждое его слово казалось враньём. Доходило до того, что учительница математики, глядя, как он произносит «семью восемь — пятьдесят шесть», сама начинала сомневаться в правильности такого ответа.

Когда же с возрастом рожица оформилась в рожу, веры Лаврентию не стало окончательно. Первая жена с ним развелась, облыжно обвинив в супружеской неверности и сокрытии доходов, а второй дуры, способной принять предложение скудной руки и коварного сердца, не нашлось. С карьерой тоже не ладилось. Сослуживцы подозревали коллегу в наушничестве и мелких интригах, начальству мерещилось, будто Неудобняк пытается его подсидеть. Никому и в голову не приходило, что под этакой образиной может таиться чуткая душа, отягощённая вдобавок верой в справедливость. Умом Лаврентий, правда, не блистал, но это вообще свойственно подобным натурам.

Так и мыкал горе до тридцати пяти лет, после чего жизнь его волшебно изменилась. Неприметный, балансирующий на грани увольнения журналист был внезапно обласкан и возведён в ранг ведущего телепередачи «Кто виноват?».

— А-а... кого можно? — с запинкой спросил он, ещё не веря такому счастью.

— Всех, — ласково разрешили ему.

— А-а?.. — Не решаясь упомянуть имя всуе, он вознёс глаза к потолку.

— И его тоже.

Поначалу Неудобняк робел, потом опьянел от правды — и распоясался. Даже разнуздался. Не давал спуску никому: ни мэру, ни губернатору, ни прокуратуре. А уж про милицию подчас говорил с экрана такое, что и впрямь соответствовало действительности.

И ничего ему за это не было.

Разумеется, несмотря на врождённую свою наивность, Лаврентий смутно сознавал невероятность происходящего, однако объяснял всё трусостью коллег, собственной принципиальностью и тем, что против правды якобы не попрёшь.

Вот и верь после этого, будто в провинции ни на что не способны!

Неизвестно, кто до такого додумался, но ход был, согласитесь, гениален. Требует народ разоблачений? Требует. А ниша разоблачителя пустует — так пусть её лучше зай мёт Лаврентий Неудобняк, чем кто-либо другой.

В самом деле, стоило включить телевизор и взглянуть на одутловатую физию Лаврентия, на вручие глазёнки, стоило услышать его сипловатый уголовный басок, как любому становилось ясно: клевещет, сукин сын! Брешет, гад, во всю губу от первого слова до последнего. У самого, чать, рыльце в пушку!

И такого-то человека подстеречь в ночном парке, пробить затылок тупым предметом, да ещё и вырезать на груди слово «АФЁРА»... Как тут прикажете вести следствие? Даже если повезёт изловить настоящего убийцу — кто поверит, что он настоящий? А то не ясно, чьих рук дело!

* * *

Расследование ради расследования так же как искусство ради искусства — занятие для эстетов и никакой реальной пользы обществу не приносит. Нет, никто не спорит, задержание преступника само по себе дело хорошее, хотя бы уже тем, что снимает подозрение со всех незадержанных, к которым наверняка относитесь и вы, дорогой читатель.

Что вы сказали? Невиновны? Какое совпадение! Задержанный говорит то же самое.

Но ему не повезло. Против него больше улик, чем против вас. Какие улики? Ну, не надо, не надо валять ваньку, дорогой читатель! Во-первых, у вас нет алиби. Во-вторых, вашу физиономию запросто опознает потерпевший, потому что после всего пережитого у него жажда справедливости. А справедливость требует, чтобы хоть кто-то понёс наказание. В крайнем случае вы.

Вообще, я смотрю, с гражданственностью у вас, дорогой читатель, слабовато. Пока сажают других — охрана правопорядка, а как приходит ваш черёд — трагическая ошибка. Идёте ли вы по городу, касаетесь ли крыла чужой (и, возможно, угнанной) машины — вы невольно становитесь возможным фигурантом того или иного уголовного дела. Собственно, каждый гражданин в узкопрофессиональном смысле прежде всего производитель следов, оттисков и отпечатков. И почему бы не настать однажды такому дню, когда беззаботно рассеянные улики сложатся вдруг в очевидное свидетельство вашей вины? Поверьте, это нисколько не менее вероятно, чем выпадение четырёх одинаковых карт в покере.

Следственные органы принято бранить, но признайтесь, положа руку на сердце: оказавшись на их месте, долго ли бы вы колебались, прежде чем задержать самого себя? Раскрываемость хреновая, начальство достаёт, а тут все доказательства — как на ладошке.

Так что, возможно, дорогой читатель, внесёте и вы со временем свой скромный вклад в дело укрепления правопорядка. Кого бы ни посадили, общество будет удовлетворено: нечего чикаться с мерзавцами! Я, допустим, верю, что вы невиновны, но прочим-то какая разница?

* * *
Редкий случай: до перехода на оперативную работу Алексей Михайлович Мыльный боролся с экономическими правонарушениями и, надо заметить, ничуть не хуже, а подчас даже и лучше других. Скажем, видит, что раскрываемость у него низковата, — вызывает повесткой некрупного, давно уже облюбованного бизнесмена.

— Садись, — говорит, — пиши.

— Чего писать? — недоумевает явившийся.

— Чистосердечное признание.

— Ка-кое, в баню, признание?!

Мыльный поднимает задумчивые глаза, прикидывает.

— Н-ну, примерно этак... на год условно. Опять же явка с повинной зачтётся.

— А если не напишу? — ерепенится бизнесмен.

— А не напишешь, — объясняет со скукой Мыльный, — нагрянем — накопаем на три года строгого режима. Оно тебе надо?

То есть с отчётностью был ажур и претензий к Алексею Михайловичу ни у кого не возникало. Мент как мент. Если бы не гнездилась в нём одна, но пагубная страсть. Стоило Мыльному вцепиться в крупное дело, выпадал человек из социума и становился полным отморозком. Вынь ему да положь настоящего преступника! На родственника мэра ордер затребовать — это ж додуматься надо было! Как будто мало ему других подозреваемых!

Стали думать, куда бы определить невменяемого мента, чтобы в кратчайшие сроки выгнать за профнепригодность. А на оперативную работу! Сами подумайте: какой из экономиста опер? В убойный отдел его, к полковнику Непадло, к Герману Григорьевичу! Тем более, что полковник тоже каким-то боком доводился родственником мэру, словом, пощады от такого начальства ждать не следовало.

И началась чертовщина. Первого убийцу Мыльный изловил менее чем за час, причём минут сорок из указанного времени потрачено было на тщетное лазание по белёному подвалу в поисках вещественных доказательств. Ничего не нашли, перемазались с ног до головы, выползли на воздух, закурили в расстройстве. И вдруг идёт мимо мужичонка — весь точно в такой же извёстке.

— А ну-ка, мужик, — встрепенулся Мыльный, — иди сюда...

Оказалось: он! На место преступления потянуло придурка. Хоть бы почистился сначала!

Дальше — больше. То ли чёрт помогал Алексею Михайловичу, то ли зря он восемь лет просиживал штаны в ОБЭПе. Сразу надо было в опера подаваться.

В итоге Герман Григорьевич Непадло уже не знал, огорчаться ли очередному успеху ненавидимого подчинённого или же, напротив, радоваться.

Вот и славно. Вот и сработались.

* * *
Должно быть, не раз и не два помянули менты покойного Лаврентия тихим матерным словом. Судите сами: вдову не заподозришь по причине отсутствия, ограбление отпадает, среди сослуживцев ни единого Сальери — настолько все были умные, что старались держаться от правдоискателя подальше (киллеры — они ведь тоже иногда промахиваются). И что остаётся? Остаётся профессиональная деятельность. То есть хуже не придумаешь.

От большой безнадёги потревожили бывшую супругу убитого, но, как и следовало ожидать, ничего хорошего из этого тоже не вышло. При первом упоминании имени жертвы яркая блондинка ударилась в слёзы и принялась взахлёб перечислять обиды, нанесённые ей Лаврентием при жизни в законном браке, причём каждая новая подробность увеличивала скорбь. Сами по себе сведения были небезынтересны, однако никакого отношения к данному делу не имели.

— Жил по ошибке и погиб по ошибке, — всхлипывая, подвела итог несостоявшаяся вдова.

Пожалуй, эта несколько загадочная фраза была единственной похвалой покойному. И то, согласитесь, довольно сомнительной.

— Точечные застройки, — собрав своих орлят, угрюмо говорил старший оперуполномоченный Мыльный. — Саня! Все его передачи насчёт точечных застроек. Последний месяц он только о них и базарил... Костя! Депутатов-взяточников мне. Каждого, кого он хотя бы раз назвал... Стихи кто-нибудь пишет?

Мыльный вскинул глаза. На молодых лицах оттиснуто было лёгкое недоумение.

— Я спрашиваю, стихи из вас кто-нибудь сочиняет?

Переглянулись, с ухмылкой покачали головами.

— Кончай лыбиться! — вспылил Мыльный. — Шуточки им!.. Славик!

— А чего я?

— Того! Кто полтора года на филфаке учился?

— Так меня ж отчислили...

— Ну по глазам же вижу, сочиняешь!

— Алексей Михайлович! Как перед Господом Богом...

Несколько секунд Мыльный неистово смотрел в глаза подчинённому, но тот не дрогнул.

— Бардак! — с отвращением подвёл черту старший опер. —

Найдёшь того, кто сочиняет, возьмёшь у него стишки и перепишешь своим почерком... Объясняю: при Союзе писателей по четвергам собирается литературная студия. Вход свободный. Ты — начинающий поэт. Спросят, кем работаешь, сильно не ври. Скажешь: слушатель Высшей следственной школы...

— Понял...

— Ни хрена ты пока не понял! Про ёфикацию слышал?

— Нет.

— Значит, так. Существует Союз ёфикаторов. Задача у них — воскресить букву «ё».

— В Ульяновске памятник ей поставили, — сказал Костя. — Букве «ё».

Сказал — и тут же об этом пожалел. Задумчивый оценивающий взгляд начальства остановился на нём. К счастью, помедлив пару секунд, вернулся к Славику.

— Местное отделение ёфикаторов возглавляет Пётр Семёныч Пёдиков. Именно Пёдиков, а не Педиков, запомни! Так вот он ведёт эту самую литературную студию. Подружись, расспроси...

Купить книгу на Озоне

Дата публикации:
Категория: Фантастика
Теги: Евгений ЛукинИздательство «АСТ»
epub, fb2, pdf, txt