Сергей Палий. Безымянка (фрагмент)

Отрывок из романа

О книге Сергея Палия «Безымянка»

Мне нравится ветер. Знаю, что воздух заражен, и я не могу вдохнуть полной грудью — приходится сипеть через фильтры респиратора. Знаю. Но когда стремительные порывы касаются незащищенных скул, заставляют слезиться глаза, холодят запястья, создается иллюзия простора, которого так не хватает в пыльных подземельях. Сквозняки туннелей и шепот вентиляционных решеток — совсем не то. Настоящий ветер здесь, наверху.

Он рассказывает о прошлом этого мира. Реет над обломками, вспоминая, как все выглядело до ядерного безумия, обрушившегося подобно адскому смерчу и проредившего человечество, которое росло и взрослело на протяжении тысячелетий. Люди боролись за место под Солнцем, копили опыт, восхищались культурными достижениями, усложняли технику, мечтали о счастливом будущем, что вот-вот наступит. Взамен перезревшая цивилизация разорвала саму себя в клочья, оставив на планете жалкие крупицы, отброшенные в развитии на годы и годы назад. Искореженные судьбы, смещенные жизненные ценности, уродства плоти и узость душ, невообразимые культы, секты, обряды, тьма, невежество и леность, граничащая с вымиранием — вот во что превратились осколки общества. Оно и раньше не блистало добродетелью, а, получив атомный заряд, без сопротивления откатилось назад до упора.

Очаги жизни тлеют теперь под землей — в катакомбах, туннелях метро, убежищах, бункерах и уцелевших подвалах. А над пепелищами висит серое, мглистое небо, где гуляет ветер, помнящий минувшее. Он холодный, подчас свирепый, но это не важно. Ветер дарит ощущение простора и позволяет мне взглянуть в бездну памяти — ведь я еще могу это сделать, потому что родился до катастрофы. Повезло? Сложный вопрос. Иногда мне кажется, что тем, кто не знает разницы, живется проще: у них совсем другие потребности и мечты. Сквозь воздушные рукава я вижу призрачные, наполовину стершиеся образы детства. Зеленые сады, в которых утопали эти края, беззаботно бегущих по улицам людей, снующие машины, дома с уютно бликующими стеклами, черные переплетения телевизионных антенн на фоне желто-сизых каскадов облаков. Кажется, я очень любил это время суток: солнце зашло, но вечер еще не успел сковать район прохладой и сумерками. Краткие минуты, когда все вокруг будто бы оказывается в сказочном приграничье — между двумя мирами.

В шуме ветра я слышу щебетание птиц, далекий треск трамвайного звонка, смех продавщицы мороженого, лузгающей семечки на привокзальной площади и прячущей подтаявшие рожки поглубже в лоток с сухим льдом.

Вечно текущий в небесах поток несет через время благоухание сирени, вспыхивающей в мае цветными гроздьями то тут, то там. И запах душистого подсолнечного масла из кухни хлопотливой хозяйки. И едва уловимый аромат чьих-то духов, волнующий сердца проходящих мужчин...

Я стряхнул скопившуюся на ресницах морось.

Локти затекли, комбинезон со стороны правого рукава покрылся мельчайшими капельками, сыплющими из облаков. Я придвинулся чуть ближе к краю, встал в полный рост и, широко расставив руки, оперся о железные перила. Даже через перчатки чувствовалось, какие они шершавые и влажные.

Отсюда, с 70-метровой высоты смотровой площадки, было видно километров на пять-семь — в зависимости от погоды и времени года.

Сейчас лето. Вечернее затишье. В такие моменты, когда со стороны Волги не долетают шквальные порывы, сгоняющие грозовые тучи и сбивающие с ног, можно даже увидеть, как мельком проглядывает Солнце.

Здание железнодорожного вокзала в Самаре чудом уцелело во время знаменитой волжской волны, смывшей центр города при первом взрыве. С западной стороны, конечно, вышибло все стекла, сорвало хилые надстройки, гигантские стрелки с фасадных часов, уронило тяжелые перекрытия на перроны и пути, а часть козырька — на столпившихся у входа пассажиров. Но сам огромный конус выстоял, остался торчать даже венчающий купол шпиль. Видно, когда возводили этот шедевр современного зодчества, инженеры и строители не схалтурили и грамотно просчитали запас прочности. Интересно, они и впрямь думали о возможности ядерной бомбардировки или так, от избытка энтузиазма? Эх, разве теперь узнаешь...

В народе вокзал называли «концом Льва Толстого». Дело в том, что одноименная улица оканчивалась аккурат здесь. Теперь от этого памятника былому архитектурному величию остался лишь стальной скелет и покосившийся шпиль, и его с трудом можно было ассоциировать с причинным местом великого графа. Но люди по привычке продолжали называть его именно так. Смотровая кольцом опоясывала стык основной части здания и купола, выход на нее до сих пор был доступен. Если какой-нибудь сорвиголова готов был подняться на высоту двадцатого этажа по перекореженным останкам лестниц и эскалаторов, фонящих не то чтобы сильно, но прилично — добро пожаловать. Иногда, правда, на нижние этажи вокзала забредали хищные мэрги или, как их еще называли, рыбьи рожи. Но это случалось нечасто: в основном, во время весеннего нереста. И уж если удавалось вскарабкаться на смотровую, то вид открывался потрясающий. Говорят, что во время Большого нашествия диких с Безымянки здесь располагались снайперские позиции и пулеметные расчеты военных сталкеров Города. Охотно верится — местность простреливается отлично. Дополнительные преимущества: полная круговая оборона и неудобный подступ изнутри здания. Скорее всего, так оно и было — по крайней мере, старые стреляные гильзы я здесь находил. Но это дела минувших дней. Теперь на смотровой можно просто побыть одному, послушать ветер и посмотреть на замершую в последней агонии Самару. Обзор сегодня был хорош.

У железобетонного подножья здания топорщились заваленные наглухо подземные переходы, а за ними раскинулась привокзальная площадь. Усеянная гнилым скарбом и проржавевшими трупами машин, опутанная рваными проводами, с опрокинутым троллейбусом в центральной части — она связывала несколько улиц и походила сверху на скособоченную трапецию. В одном месте асфальт вспучился и расступился под напором давным-давно взорвавшегося газопровода. Вокруг трещины угадывался темный круг с опаленными фестонами: время от времени мэрги наполняли ее икрой, и охране с заставы приходилось выбираться со станционным огнеметом, чтобы выжигать мерзкую гадость. Щель пытались заливать цементом, ставили в ней противопехотные мины, засыпали щебнем, но твари все равно возвращались сюда на нерест и оставляли десятки кислотно-зеленых шаров. Мэрги — существа донельзя настырные, хотя в большинстве своем тупые.

На противоположном краю площади пестрели развалины Управления Куйбышевской железной дороги — когда-то прекрасного здания, с фасадом, выкрашенным в белый и салатный цвета, с куполами на углах крыши, аккуратными колоннами и высокими витражными окнами. Теперь от былой красоты остались лишь каменные руины. Возле нагромождения тускло поблескивало пятно стали — действующий вход на станцию Вокзальная.

По левую руку тянулась полоска улицы Льва Толстого.

И снова: скелеты машин с выбитыми стеклами, перевернутые киоски на замусоренном тротуаре, милицейский «бобик», увенчанный расколотой мигалкой. Вихрем кружащаяся над мостовой морось.

Пустота.

Неподалеку белели тонкие зубцы — каркас одной из стен ликероводочного завода «Родник». Когда-то этот гигант снабжал всю область крепкими спиртными напитками и даже экспортировал их в ближайшие регионы. Известная была марка. Сейчас от комплекса остались только груды кирпича, дырявые цистерны да несколько торчащих свай-клыков. Говорят, на территории «Родника» открыт колодец, через который можно попасть в уцелевшую часть одного из внутренних складов. Но желающих проверить — очередь не стояла, это точно. Место пользовалось дурной славой: много энтузиастов пропало, сунувшись в лживый оскал свайных зубьев. Поэтому даже те смельчаки, которые выбирались на поверхность, старались обходить завод за версту. С другой стороны, откуда-то у чиновников и зажиточных горожан время от времени появлялась в качестве деликатесного пойла бутылочка-другая старой фабричной водки, верно? Может быть, умельцы-сталкеры все же ведали о правильной лазейке?

Эти сталкеры — вообще странноватый люд с определенным складом ума и неоднозначным характером. Взять хотя бы Еву...

Возле перевернутого троллейбуса что-то мимолетно пронеслось.

Сердце ёкнуло и застучало сильнее. Что за гость?

Я слегка пригнулся, чтобы не торчать из-за парапета, как фонарный столб, вытянул из кобуры ствол и всмотрелся в центр площади.

Серые прорехи асфальта, битые рессоры, валяющийся чуть в стороне знак парковки. И обесточенная туша троллейбуса, мирно прикорнувшая на боку... Мирно? Нет, это ошибочное слово. Ничего мирного ни под землей, ни на поверхности не существует: за каждым поворотом может поджидать враг, любое углубление в тюбинге туннеля — потенциальная засада. В руинах зданий таятся неведомые ловушки, а звук шагов почти всегда означает приближение опасности. Даже на цивилизованных станциях Города случайный бродяга с заточкой может стать последним, что ты увидишь перед смертью, что уж говорить о неохраняемых районах. Матери, имеющие смелость обзавестись потомством, с самого детства учат отпрысков ждать подвоха от окружающих, быть подозрительными в любой ситуации. Заботливые мамаши вышибают из чад беспечность и детские грезы. И как только человек начинает осознавать себя, он автоматически становится частичкой коллективной опасности. Здесь рано взрослеют, и даже внешняя оболочка детства обманчива. Часто на станциях слышен веселый смех, возгласы ребятни, обсуждение незатейливых игр. Но чем радостнее голоса, чем положительней эмоции, тем страшнее противоречие между естественным развитием ребенка и его внутренним напряжением, всасываемым со скудными глотками грудного молока и материнскими увещеваниями. Наступает момент, и нарыв лопается: благое человеческое начало насмерть сшибается с жуткой реальностью. У одних это происходит раньше, у иных чуть позже, но все проходят через точку перелома, после которой понятия о морали и жизненных ценностях встают на заслуженные подземным обществом места.

С минуту я ждал повторного движения. Искал глазами неправильно отброшенную тень. Вслушивался в посторонние звуки, способные пробиться сквозь шум ветра.

Ничего.

Мародер? Безумный поборник культа Космоса в поисках очередных предметов для коллекции? А может, просто ходок в штатной вылазке или кусок пластика, подхваченный воздушным порывом?

Я еще немного понаблюдал за центром площади.

Скоре всего, показалось. Периферийное зрение — штука тонкая, может и обмануть. А даже если и проскользнул кто-то — мало ли, бывает. Не тронул и пусть себе идет дальше: теоретически никому ведь не возбраняется выбираться из катакомб. Я сам тому живое подтверждение.

Разогнувшись, я спрятал пистолет Стечкина обратно в кобуру, но решил все же повнимательней следить за площадью.

Чего я жду здесь?

Просто слушаю, как вечно шумит ветер, творя иллюзию свободы? Да. Но не только. Еще я смутно надеюсь что-то здесь найти, постичь, обрести. Ведь не зря же, черт побери, тянет меня выходить раз в месяц из катакомб, забираться на чертову высоту и стоять, пока поглощающие патроны в респираторе РПГ-67 не выработают добрую четверть ресурса, губы не ссохнутся от жажды, а стрелка дозиметра не вползет в желтую зону... Может быть, я ищу способ вырваться из кошмара?

Я моргнул и снова обратил взгляд вниз.

Развалины Управления железной дороги давным-давно расползлись по прилегающим мостовым, перекрыв их и мешая свободному передвижению. Зато сразу за этими железобетонными грудами на северо-восток тянулись две параллельные улицы — Агибалова и Спортивная. Строения вдоль них почти не пострадали, и можно было разглядеть мертвые высотки на Красноармейской, стадион «Локомотив» с плесневелым овалом из сотен кресел и грязным котлованом газона, ЦУМ «Самара» с обвалившимся фасадом, проплешину парка Щорса, просевший свод Губернского рынка.

Чуть дальше пестрели разнокалиберные коробки домов возле станции Клиническая, славившейся медицинским оборудованием и сурово охраняемым складом лекарств. А гораздо левее, за ядовитыми руинами, горделиво возносилась к облакам ракета «Союз», казавшаяся с такого расстояния темно-серой сигаркой на фоне светло-серой мглы — в нашем мире вообще не очень много цветовых излишеств. Рядом с сигаркой располагалась богатая и опасная станция Российская, принадлежавшая Городу.

Устоявший во время катастрофы мемориал-памятник «Союзу» был не обычным куском металла, так и не увидевшим космос и вывезенным с Плесецка из-за выработки гарантийного ресурса. Последователи культа Космоса считали сооружение Маяком, призванным привлечь к погибшему краю внимание инопланетных братьев. Горожане относились к сомнительному культу сдержанно и предпочитали не обращать внимания на верующих до тех пор, пока фанатичные миссионеры не начинали действовать на нервы. В таких случаях святоши банально получали втык. Зато у диких была стойкая вера в пришествие сердобольных инопланетян. Отдельные психи то и дело прорывались через северную наружную заставу и умудрялись отклепать от ракеты очередной кусочек или, на худой конец, спереть из прилегающего космического музея хотя бы шуруп. По уверениям служителей культа, человек, заполучивший тот или иной предмет, имеющий отношение к космической промышленности, мог стать избранным и попасть в заветный отряд ждущих. Именно им, членам избранного отряда, уготована была эвакуация спасателями из глубин вселенной. Паломники диких приходили отовсюду, истово ломились к «Союзу» и зачастую гибли под пулями городских пограничников. Иногда складывалось впечатление, что проповедники культа Космоса путались в собственном учении и впадали в ересь, а пресловутый

Маяк не служил ориентиром для инопланетян, а выполнял другую функцию: притягивал одержимых балбесов со всей Безымянки. Любая религия полезна в меру.

В который раз смахнув морось, я отвел взгляд от ракеты. Невольно глянул на свинцовую полоску Волги и повернулся к другой стороне Самары. Всмотрелся в сизый туман. В дымке проступали размытые контуры хрущевок, обломки заводских труб, крыши складских ангаров, какие-то неясные пятна на ландшафте, мешанина на краю воронки от второго взрыва...

Безымянка.

Огромная промышленная территория с вкраплением спальных районов, ставшая прибежищем преступному сброду, рассадником мутантов и приютом для отбросов, которым не хватило места в Городе.

Земля диких.

Когда мир погрузился в ядерную пучину, выжившие перемешались. Какое-то время люди, гонимые страхом, совершали безрассудные поступки, убивали друг друга. Те, кто высовывались на поверхность — либо сгорали в пожарах, либо пузырились от лучевой болезни, либо тонули в прибрежных районах от поднявшейся, бушующей реки: плотину Волжской ГЭС прорвало. Но скоро хаос прекратился. Стал складываться новый порядок. Стихийно в Самаре образовались две больших территории: центр мегаполиса, который жители звали просто «Город», и часть Советского, Кировского и Промышленного районов, получивших историческое название «Безымянка».

Таким образом, после катастрофы, когда пришла пора проводить новые границы, Самару поделили на две части. Лидеры, которые тогда стояли во главе слабо организованных толп людей, встретились и несколькими росчерками карандаша нанесли на карту новые метки. На территории Города оказались кое-какие запасы медикаментов в уцелевших герметичных складах Клинической больницы, что со временем позволило местным торговцам монополизировать скудную фармацевтику. В бывшем бункере Сталина — комфортабельном бомбоубежище первой категории под Окружным домом офицеров и Институтом культуры — ушлые вояки успели запасти достаточно боеприпасов для сдерживания добрососедской агрессии на многие годы вперед: что-то достали из ближайших воинских частей, что-то грузовиками вывезли из танкового полка и спецподразделений в Черноречье. Тогда еще не соображали, что творят, и бензин расходовали без оглядки...

Через год возле разрушенного пивзавода между станциями Самарская и Театральная, умельцы умудрились приспособить на берегу Волги целый каскад гидротурбин, переделанных из снятых с ГРЭС паровых. Но даже миниатюрной электростанции не получилось — слишком мал был напор течения, движущий лопасти. Тогда турбогенераторы переоборудовали в динамо-машины. И чудо-агрегат заработал: зажиточные станции стали худо-бедно обеспечены электроэнергией. Правда, свет давали порционно: только с семи до восьми утра и с девяти до десяти вечера, а напряжения в самопальной сети хватало лишь для того, чтобы скудно осветить жилище — если, конечно, имелась не перегоревшая лампочка. Кто-то тратил энергию на приготовление пищи, другие ухитрялись согреть воду для купания детей, третьи подключали самодельные радиаторы, чтобы хоть как-то согреться без коптящих костров.

Так или иначе, постепенно в Городе начал налаживаться сносный быт. Люди научились выращивать неприхотливые растения и грибы, разводить свиней, отбиваться от хищных тварей. Между некоторыми станциями даже существовало телефонное сообщение, хотя централизованной системы связи создать так и не удалось. Проще было пользоваться услугами вестовых, готовых за умеренную плату переносить информацию от станции к станции, или за дополнительные комиссионные, скажем, от бункера на Хлебной площади до жилого бомбоубежища в Европейском квартале. А что? Безопасно и выгодно.

В Городе сформировалась централизованная власть, кое-какая административно-хозяйственная структура, департаменты. Каждая станция или район жили по своим законам и правилам, но в определенной мере подчинялись верховной власти. Начальники участков собирали с подведомственных плантаций или ферм урожай и платили налоги в Центральный департамент, руководство которого обитало в комфортабельном бункере Сталина и принимало судьбоносные решения по подавлению очагов анархии и урезониванию религиозных фанатиков. Жители, которые не имели возможности платить дань, выполняли общественно полезную работу на станциях. Сталкеры снабжали участковых завхозов предметами первой необходимости и утилизировали мусор, военизированные патрули дежурили на заставах и периодически шерстили сборища удолбанных грибошников. Дипломатический департамент вел улыбчивые и не очень переговоры с заправилами Безымянки, а журналисты ваяли стенгазеты с пропагандой ужесточения правил миграции диких...

Становление Безымянки происходило совсем иначе.

После раздела территории и установления пограничного контроля, люди попытались уйти на восток, но там излучал буквально каждый кирпич: эпицентр второго взрыва был возле южного моста, и воронка зияла совсем близко. Лишь грунтовый бруствер отделял ее от полуразрушенных кварталов. Если в Городе основная угроза исходила от зараженной волжской воды и радиоактивной пыли, то на Безымянке к этим прелестям добавлялся жесткий фон почвы и руин.

Мутации здесь произошли гораздо быстрее, и эффект возымели просто убойный — на пару видов городских тварей пришлось с полдюжины безымянских порождений. Плодились они кучно и шустро, поэтому через несколько поколений в созданиях сложно было угадать человеческие черты — генотип перекорежило винтом. Мутации вообще протекали аномально быстро, что наводило на мысли о применении во время атаки не только ядерного оружия, но и неизвестной химической дряни, поражающей избирательно.

От нехватки медикаментов, чистой воды, полноценной пищи и повсеместной антисанитарии начались эпидемии цинги, дизентерии и прочих средневековых хворей. В районе Алексеевки, говорят, даже случилась вспышка бубонной чумы — но это, скорее всего, домыслы. Так или иначе, в катакомбах и на станциях в те времена царили анархия, преступность, самосуд и повальный промискуитет. Жители Безымянки, сохранившие остатки человеческого достоинства, собирали нехитрые пожитки и уходили в сторону области, рискуя схватить лучевую болезнь или угодить в лапы мутантам.

Но не тут-то было.

За пределами Самары людей ждало непреодолимое препятствие.

Отчаявшиеся беженцы, которым удалось уйти от жилых районов на десяток километров, пропали. Стали поговаривать, что их забрали эвакуационные отряды. Видно, отсюда и пошли корни культа — хитрые миссионеры тут же подвели под дело об исчезновении привлекательный базис: мол, добрые инопланетяне спасли сильных духом граждан. Космос ждет смелых — запасайтесь запчастями от ракет.

Феномен так и не сумели объяснить. Все, кто уходил дальше десяти-пятнадцати километров за черту города, исчезали бесследно. Без исключения. Со временем, желающих узнать, что же там такое загадочное, поубавилось. Условную линию невозвращения стали называть Рубежом.

До сих пор не разгадана тайна исчезновений. Кто-то склонен думать, что там и впрямь эвакуационные или карантинные бригады забирают уцелевших жителей. Но тогда возникает логичный вопрос: почему эти эвакуаторы на протяжении стольких лет не входят на территорию населенного пункта? Бояться заразиться? Раз уж у них есть спасательное оборудование и средства защиты, то — ерунда получается.

Другие считают, будто возле Рубежа стоят заградительные отряды, которые уничтожают любого, кто к ним приближается. Исполняется, мол, приказ нового правительства: не выпускать из опасных зон заразу... Но версия о городах-резервациях, при ближайшем рассмотрении, тоже трещит по швам. Никакой армии не хватит, чтобы охранять периметр такой протяженности. А ведь, кроме Самары, и другие миллионники есть.

И, наконец, самое распространенное мнение: Рубеж — аномальная зона, возникшая после катастрофы. Уже на расстоянии километра от условной линии сильно искажается и тонет в помехах радиосигнал, а у людей возникают галлюцинации и сильное недомогание. Ходоки-очевидцы утверждают, будто бы при подходе к Рубежу видны столбы дрожащего воздуха, а если погода хорошая, то можно услышать голоса, твердящие раз за разом один и тот же набор из цифр и букв, на первый взгляд кажущийся бессмысленным. ККВРКЗ-30-игла-19-09. Один полковник бывших РВСН с Театральной как-то обмолвился, что это вариант секретного кода для запуска ядерных ракет...

Дата публикации:
Категория: Фантастика
Теги: Вселенная Метро 2033Издательство «АСТ»Сергей Палий