Питтакус Лор. Я – Четвертый (фрагмент)

Отрывок из романа

О книге Питтакуса Лора «Я — Четвертый»

Дверь начинает подрагивать. Она сделана из тонких стеблей бамбука, скрепленных ветхой бечевкой. Дрожание слабое и прекращается, едва начавшись. Они поднимают головы и прислушиваются. Это четырнадцатилетний мальчик и пятидесятилетний мужчина, которого все считают отцом мальчика, но на самом деле он родился близ других джунглей на другой планете в сотнях световых лет отсюда. Они лежат без рубашек на койках в разных концах хижины, над каждой койкой натянута москитная сетка. Слышен отдаленный треск, словно какое-то животное ломает ветку, но при этом треск такой, будто сломалось целое дерево.

— Что это было? — спрашивает мальчик.

— Тс-ссс, — произносит в ответ мужчина.

Слышно жужжание насекомых — и больше ничего. Мужчина свешивает ноги с койки, и дверь снова начинает подрагивать. Теперь дрожание сильнее и длится дольше, и снова треск, на этот раз ближе. Мужчина встает и медленно подходит к двери. Тишина. Он делает глубокий вдох и протягивает руку к щеколде. Мальчик садится.

— Нет, — шепчет мужчина. И в это мгновение сквозь дверь в его грудь глубоко вонзается лезвие меча. Длинный и мерцающий, он сделан из сверкающего белого металла, который не встречается на Земле. Меч проходит насквозь, выступая на ладонь из спины, и тут же вытягивается назад. Мужчина хрипит. Мальчик цепенеет. Мужчина на последнем издыхании выговаривает: «Беги» — и падает.

Мальчик вскакивает с койки и прорывается сквозь заднюю стену хижины. Ему не нужны ни окно, ни дверь — он в буквальном смысле выбегает сквозь стену, которая при этом рвется, как бумага, хотя сделана из тяжелого и прочного африканского красного дерева. Он врывается в ночь, опустившуюся на Конго. Он — не обычный четырнадцатилетний мальчик. Он прыгает, взмывая над деревьями, и бежит со скоростью сто километров в час. Сила его зрения и слуха превосходят человеческие. Он огибает деревья, врывается в заросли лиан и одним прыжком преодолевает ручьи.

Позади него раздается звук тяжелых шагов, и они с каждой секундой становятся ближе. Его преследователи тоже на многое способны. И у них с собой есть нечто, о чем он слышал в разговорах лишь какие-то намеки и что он никогда не думал увидеть на Земле.

Треск за его спиной становится все ближе. Мальчик слышит сильный низкий рев. Он понимает, что тот, кто его догоняет, набирает скорость.

Впереди он замечает просвет в джунглях. Добежав до открытого места, он видит перед собой огромный овраг около ста метров в ширину и глубину с рекой внизу. Ее берега усыпаны валунами, и он разобьется насмерть, если упадет на них. Нужно во что бы то ни стало перепрыгнуть через овраг. У него будет совсем короткий разбег и одна попытка. Единственный шанс спасти свою жизнь. Такой прыжок почти невозможен даже для него и для других подобных ему на Земле. Бежать назад, спускаться на дно оврага или попытаться сразиться с преследователями — все означало бы неминуемую смерть. У него есть только одна попытка.

Позади он слышит оглушающий рык. Их разделяет не более десяти метров. Он отступает на пять шагов, разбегается, над самым обрывом отталкивается, взмывает вверх и парит над оврагом. Летит три-четыре секунды и кричит, вытянув руки вперед и ожидая либо спасения, либо конца. Падает на землю у ствола огромного дерева. Он улыбается, сам не веря тому, что сумел это сделать и что теперь он выживет. Встает, потому что не хочет, чтобы они увидели его, и понимает, что надо убежать от них как можно дальше.

Он оборачивается в сторону джунглей. И в этот момент огромная рука хватает его за шею и поднимает над землей. Он брыкается, выкручивается, пытаясь освободиться, но знает, что это бесполезно, все кончено. Он должен был догадаться, что они будут по обеим сторонам оврага. Раз они его отыскали, бежать некуда. Могадорец поднимает его так, чтобы видеть его грудь и амулет, висящий у него на шее. Амулет, который могут носить только он и ему подобные.

Могадорец срывает амулет и прячет в свою черную длинную хламиду, после чего рука появляется снова и в ней мерцает белый металлический меч. Мальчик смотрит в глубокие черные бесстрастные глаза могадорца и говорит:

— Наследники живы. Они разыщут друг друга и, когда будут готовы, уничтожат вас.

Могадорец мерзко и издевательски смеется. Он поднимает меч — единственное орудие во Вселенной, способное разрушить заклинание, которое до сего дня защищало мальчика и продолжает защищать других ему подобных. Поднятое вверх лезвие сверкает. Оно словно оживает, осознает свою миссию и гримасничает в предвкушении. Когда оно падает, описывая яркую дугу в черноте джунглей, мальчик все еще верит, что какая-то часть его выживет и сумеет вернуться домой. Он закрывает глаза, когда меч готов ударить. Все кончено.

Глава первая

Сначала нас было девять. Мы улетели, когда были совсем юными, такими юными, что не способны ничего помнить.

Почти ничего.

Мне говорят, что земля тряслась, что небеса были полны вспышек и взрывов. Был тот двухнедельный период в году, когда обе луны висят на разных сторонах горизонта. Это было время празднований, и взрывы сначала по ошибке приняли за фейерверк. Но это был не фейерверк. Было тепло, и от воды дул мягкий ветер. Мне всегда говорят о погоде: было тепло. Был мягкий ветер. Я никогда не понимал, почему это имеет значение.

Что мне запомнилось ярче всего, так это то, как выглядела в тот день моя бабушка. Она была печальна, сама не своя. В ее глазах были слезы. Мой дедушка стоял рядом с ней. Я помню, как в его очках отражался исходивший с неба свет. Мы обнимались. Они говорили какие-то слова. Я не помню, что это были за слова. Это воспоминание бесконечно преследует меня.

Чтобы добраться сюда, понадобился год. Когда мы прибыли, мне было пять лет. Мы должны были ассимилироваться в этой культуре перед тем, как вернуться на Лориен, когда там снова появятся условия для жизни. Все девять должны были разделиться и идти каждый своим путем. Никто не знал, надолго ли. И мы до сих пор не знаем. Никто из остальных не знает, где я, и я не знаю, где они и как сейчас выглядят. Так мы защищаем себя благодаря наложенному при отправке заклинанию, заклинанию, которое гарантирует, что, пока мы будем находиться порознь, нас смогут убивать только по порядку наших номеров. Если мы сойдемся вместе, заклинание потеряет силу.

Когда одного из нас находят и убивают, на правой лодыжке у тех, кто еще жив, появляется новый опоясывающий ногу шрам. А на левой лодыжке у нас отметка в виде амулета, который мы носим. Она образовалась, когда в первый раз было задействовано лориенское заклинание. Круговые шрамы — это другая часть заклинания, система предупреждения, которая позволяет нам знать, как выглядит наша цепочка и когда они в следующий раз до нас доберутся. Первый шрам появился, когда мне было девять лет. Я спал и проснулся от того, что он вжигался в мою плоть. Мы жили в Аризоне, в маленьком городке у мексиканской границы. Я проснулся среди ночи с криком от страшной боли и ужаса, когда шрам прожигал мое тело.

Это был первый знак, что могадорцы в конце концов отыскали нас на Земле, и первый знак того, что мы в опасности. Пока не появился шрам, я почти успел убедить себя в том, что моя память меня обманывает и что Генри говорит мне неправду. Я хотел быть обычным ребенком с обычной жизнью, но с первым шрамом я понял — без всяких сомнений и обсуждений: я не обычный ребенок. На следующий день мы уехали в Миннесоту. Второй шрам появился, когда мне было двенадцать. Я был в школе, в Колорадо, и принимал участие в конкурсе по правильному произношению слов. Как только я почувствовал боль, я сразу понял, что происходит, что случилось со Вторым.

Боль была сильной, но на этот раз терпимой. Я бы остался на сцене, но от жара у меня загорелся носок. Учитель, который проводил конкурс, облил меня из огнетушителя и отправил в больницу. Врач из «скорой помощи» увидел первый шрам и вызвал полицию. Когда появился Генри, они пригрозили арестовать его за насилие над детьми. Но, поскольку его не было рядом со мной при появлении второго шрама, им пришлось отпустить Генри. Мы сели в машину и уехали, на этот раз в Мэн. Мы не взяли с собой ничего, кроме Лориенского Ларца, который Генри всегда возил с собой. На сегодняшний день мы успели переехать двадцать один раз.

Третий шрам появился час назад. Я был на понтоне. Понтон принадлежал родителям самого популярного в школе мальчика, и он в тайне от них устроил там вечеринку. До этого меня никогда не приглашали в этой школе на вечеринки. Я всегда держался особняком, зная, что мы можем уехать в любой момент. Но вот уже два года все было спокойно. Генри следил за новостями и не видел ничего, что могло бы навести могадорцев на одного из нас или насторожить нас. Поэтому я завел пару друзей. И один из них познакомил меня с парнем, который устраивал вечеринку.

Все собрались на пристани. Было три кулера с напитками, музыка и девушки, которыми я издали любовался, но с которыми никогда не заговаривал, хотя и хотел бы. Мы отчалили и на полмили ушли в Мексиканский залив. Я сидел на краю понтона, опустив ноги в воду, и разговаривал с симпатичной темноволосой голубоглазой девушкой по имени Тара, когда почувствовал, что это началось. Вода вокруг моей ноги закипела, а лодыжка засветилась, когда начал вырисовываться шрам. Третий из символов Лориен, третье предостережение. Тара закричала, и все столпились около меня. Я знал, что ничего не смогу объяснить. И знал, что нам немедленно надо уезжать.

Теперь ставки возросли. Они нашли Третьего. Не знаю, был это он или она, но Третий мертв. Поэтому я успокоил Тару, поцеловал ее в щечку, сказал, что был рад с ней познакомиться и надеюсь, что она будет жить долго и счастливо. Прыгнул в воду и поплыл к берегу так быстро, как только мог, держась все время под водой и вынырнув только раз примерно на полпути, чтобы глотнуть воздуха. Выбравшись на берег, я побежал вдоль шоссе за окаймляющими его деревьями, не уступая в скорости автомобилю.

Когда я добрался до дома, Генри сидел среди своих сканеров и мониторов, с помощью которых отслеживал новости по всему миру и контролировал работу полиции в нашем районе. Он сразу все понял, хотя я не сказал ни слова, и приподнял мою мокрую штанину, чтобы взглянуть на шрамы.

Вначале наша группа состояла из девяти.

Троих уже не стало, они мертвы.

Нас осталось шестеро.

Они охотятся на нас и не остановятся, пока не убьют нас всех.

Я — Четвертый.

Я знаю, что я — следующий.

Глава вторая

Я стою на середине подъезда к нашему дому и вглядываюсь в здание. Оно светло-розовое, почти как глазурь на пирожном, и построено на трехметровых деревянных сваях. Перед ним покачивается на ветру пальма. За ним есть причал, он на двадцать метров уходит в Мексиканский залив. Если бы дом стоял на полтора километра южнее, то причал был бы в Атлантическом океане.

Генри выходит из дома с последними коробками, некоторые из них не распаковывались после нашего последнего переезда. Он запирает дверь и опускает ключ в прорезь для почты рядом. Сейчас два часа ночи. На Генри шорты цвета хаки и черная рубашка поло. Он очень смуглый от загара, и выражение его небритого лица кажется подавленным. Он тоже опечален тем, что приходится уезжать. Он бросает последние коробки в кузов пикапа к остальным нашим вещам.

— Ну, вот и все, — произносит он.

Я киваю. Мы стоим, смотрим на дом и слушаем шелест пальмовых листьев. Я держу в руке пакет с сельдереем.

— Я буду скучать по этому месту, — говорю я. — Даже больше, чем по другим.

— Я тоже.

— Пора жечь?

— Да. Ты сделаешь или хочешь, чтобы я сделал?

— Я сам.

Генри достает свой бумажник и бросает на землю. Я достаю свой и тоже бросаю. Он идет к грузовику и возвращается с паспортами, свидетельствами о рождении, карточками социального страхования, чековыми книжками, кредитными и банковскими карточками — и бросает их на землю. Бросает все документы, удостоверяющие наши личности. Все они поддельные. Я беру из грузовика маленькую канистру с бензином, которую мы держим для экстренных случаев. Поливаю бензином кучку документов. Сейчас меня зовут Дэниэл Джонс. Я якобы вырос в Калифорнии, а сюда переехал со своим отцом: он программист, и переезд был необходим по работе. Дэниэл Джонс сейчас исчезнет. Я зажигаю спичку, бросаю ее, и кучка загорается. Ушла еще одна из моих жизней. Как всегда, мы с Генри стоим и смотрим на огонь. «Пока, Дэниэл, — думаю я, — было приятно свести с тобой знакомство». Когда костер догорает, Генри оборачивается ко мне.

— Пора ехать.

— Я знаю.

— Эти острова никогда не были безопасным местом. Отсюда слишком трудно выбраться, слишком трудно бежать. Было глупо сюда приезжать.

Я киваю. Он прав, и я это знаю. Но мне все же не хочется уезжать. Мы приехали сюда, потому что я этого захотел, и в первый раз Генри позволил мне выбрать, куда ехать. Мы пробыли здесь девять месяцев — дольше, чем в любом другом месте с тех пор, как покинули Лориен. Мне будет недоставать этого солнца и тепла. Мне будет недоставать геккона, который сидел на стене и каждое утро смотрел, как я завтракаю. Хотя в Южной Флориде в буквальном смысле миллионы гекконов, я готов поклясться, что именно этот ходит за мной в школу и оказывается рядом везде, где бы я ни был. Я буду скучать по грозам, которые, кажется, возникают из ничего, по тишине и покою ранних утренних часов, когда еще не прилетели крачки. Я буду скучать по дельфинам, которые иногда приплывают кормиться на закате. Я буду скучать даже по серному запаху гниющих на берегу водорослей, по тому, как этот запах заполняет дом и проникает в наши сны.

— Избавься от сельдерея. Я подожду в пикапе, — говорит Генри. — И пора ехать.

Я вхожу в рощу справа от пикапа. Три флоридских оленя уже ждут. Я высыпаю к их ногам сельдерей, нагибаюсь и ласкаю по очереди каждого из них. Они уже давно перестали меня пугаться. Один из них поднимает голову и смотрит на меня. Темные пустые глаза. Я почти ощущаю, как он что-то мне говорит. У меня по спине бегут мурашки. Он опускает голову и продолжает есть.

«Счастливо оставаться, мои маленькие друзья», — говорю я, иду к пикапу и забираюсь на пассажирское сиденье.

Мы видим в боковые зеркала, как дом становится все меньше, пока Генри не сворачивает на шоссе и дом совсем не пропадает из виду. Сегодня суббота. Я думаю о том, что делается без меня на вечеринке. Что они там говорят о том, как я ушел, и что будут говорить в понедельник, когда я не приду в школу. Если бы я мог с ними попрощаться. Я никогда больше не увижу никого из тех, кого я здесь знал. Я никогда не буду говорить ни с кем из них. И они никогда не узнают, кто я или почему я исчез. Пройдет несколько месяцев, может быть, даже несколько недель, и никто из них, наверное, уже и не вспомнит обо мне.

Перед тем как выехать на шоссе, Генри останавливается заправиться. Пока он орудует шлангом, я начинаю просматривать атлас, который Генри держит между сиденьями. Этот атлас у нас с тех самых пор, когда мы прибыли на эту планету. На нем отмечены линиями маршруты во все места и из всех мест, где мы когда-либо жили. Сейчас он весь исчерчен вдоль и поперек. Мы знаем, что должны от него избавиться, но это единственное свидетельство нашей совместной жизни. У нормальных людей есть фотографии, видео и дневники, а у нас — только этот атлас. Взяв и просмотрев его, я вижу, что Генри провел новую линию — из Флориды в Огайо. Когда я думаю об Огайо, я представляю себе коров, кукурузу и хороших людей. Я знаю, что на номерных знаках штата Огайо сказано: «СЕРДЦЕ ВСЕГО ЭТОГО». Я не знаю, что здесь значит «ЭТО», но думаю, что выясню.

Генри возвращается в пикап. Он купил пару бутылок содовой и пакет чипсов. Мы трогаемся и едем к магистральному шоссе «США № 1», которое поведет нас на север. Генри тянется за атласом.

— Думаешь, в Огайо есть люди? — шучу я.

Он усмехается.

— Я так думаю, что немного есть. А если нам повезет, то мы там найдем даже автомобили и телевизоры.

Я киваю. Может, это будет и не так уж плохо, как я думаю.

— Что ты думаешь об имени Джон Смит? — спрашиваю я.

— Это то, на чем ты остановился?

— Думаю, да, — говорю я. Никогда раньше я не был ни Джоном, ни Смитом.

— Не бывает имени более распространенного. Пожалуй, я рад с вами познакомиться, мистер Смит.

Я улыбаюсь.

— Да, кажется, Джон Смит мне нравится.

— Я сделаю тебе документы, когда мы остановимся.

Через милю мы покидаем остров и едем по мосту. Под нами вода. Она спокойна, и лунный свет искрится на гребешках маленьких волн. Справа — океан, слева — залив. По сути, это одни и те же воды, только с разными названиями. Мне хочется заплакать, но я не плачу. Не то чтобы мне очень грустно покидать Флориду, но мне надоело все время бежать. Мне надоело каждые шесть месяцев придумывать себе новое имя. Я устал от новых домов, новых школ. Интересно, сможем ли мы когда-нибудь остановиться.

Купить книгу на Озоне

Дата публикации:
Категория: Фантастика
Теги: Издательство «АСТ»Питтакус Лор