Павел Крусанов. Действующая модель ада

  • Павел Крусанов. Действующая модель ада: очерки о терроризме и террористах. — СПб.: Лимбус Пресс, 2018. — 223 с.

Павел Крусанов — писатель-прозаик, редактор, издатель, составитель нескольких альманахов и сборников. В новой книге «Действующая модель ада» собраны очерки, рассказывающие о терроризме как о социальной патологии, актуальной и в наше время. Автор делает попытку разобраться в истоках явления, нащупать порождающие его психические протуберанцы. Иконы терроризма от Шарлотты Корде и Сергея Нечаева до Че Гевары и Карлоса Шакала предстанут перед читателем на страницах этой книги во всем своем зловещем блеске.

Террор в России первого десятилетия XX века:

Действующая модель ада

Первым событием политического террора в XX веке стало убийство министра народного просвещения Боголепова, совершенное 4 февраля 1901 года исключенным из университета студентом Петром Карповичем. Некоторые исследователи революционного движения в России полагали, что основное значение этого теракта заключалось в том, что он оправдал предсказание, данное ранее сразу несколькими революционными деятелями: мол, первая удачно брошенная бомба соберет под знамя террора тысячи сторонников, и тогда деньги потекут в революцию рекой.

Действительно, после убийства Александра II и разгрома «Народной воли» волна революционного террора пошла на спад — за это время не было организовано ни одного достаточно громкого террористического акта (за исключением неудавшегося покушения на жизнь Александра III 1 марта 1887 года, предпринятого группой подпольщиков, в которую входил Александр Ульянов). Нет, кое-что было, но эти несущественные и немногочисленные акции совершались в основном экстремистами с неопределенными идейными убеждениями, не принадлежавшими ни к каким организациям и действовавшими по собственной инициативе. Некоторые из них и вовсе прибегали к беспорядочному насилию по сугубо личным мотивам. Так, некий рабочий Андреев, уволенный мастером с фабрики, выразил свое недовольство социально-экономическим порядком через нападение на представителя власти — армейского генерала, приехавшего на концерт в Павловск.

За годы бездействия радикалы устали от пустопорожней траты времени, от бесконечных споров по теоретическим и программным вопросам — революция застоялась, определенно ей пора было размять косточки. Тем более что либеральная общественность видела тогда в действиях террористов примеры самопожертвования и героизма, а такое отношение только способствует экстремизму, поскольку, согласно известному западному исследователю терроризма Манфреду Гильдермейеру, «как правило, террористы добиваются наибольшего успеха, если им удается заручиться пусть небольшой практической, но зато широкой моральной поддержкой в уже нестабильном обществе». Так и случилось — воодушевленное удавшимся покушением на Боголепова революционное движение начало стремительно набирать обороты. В начале 1901 года образуется экстремистская группа, члены которой называли себя социалистами-террористами и своей первой задачей объявили убийство министра внутренних дел Дмитрия Сипягина, объясняя выбор жертвы, в частности, тем, что ликвидация реакционного министра получит одобрение со стороны не только оппозиции, но и всего русского общества (вот он, урок суда над Засулич, давший террористам в руки козырь общественного оправдания пролитой ими крови). Следующими на очереди были заявлены оберпрокурор Синода Константин Победоносцев и Николай II.

Оживились анархисты и представители народнических кругов, верные заветам разгромленной «Народной воли». В конце 1901 года возникает партия социалистов-революционеров с ее откровенно протеррористической позицией и теоретическим обоснованием террора как формы борьбы с правительством (история Боевой организации эсеров стала сегодня едва ли не хрестоматийной). Одним словом, в среде российских радикалов, как отмечалось в докладе директору Департамента полиции от 22 декабря 1901 года, все больше преобладало мнение, что «пока правит деспот, пока все в стране решает самодержавное правительство, никакие дебаты, программы, манифесты не помогут. Необходимо действие, настоящее действие... и единственно возможное действие при нынешних условиях — это самый широкий, разносторонний террор». 

Что касается денег, то они и впрямь потекли в революцию рекой — российские и особенно заграничные спонсоры, желавшие поддержать революционное движение, предпочитали осуществлять пожертвования не в пользу мелких экстремистских группировок или отдельных террористов, а в пользу организованной политической партии, что сразу сказалось на финансовом положении эсеров (да и других радикальных обществ, преобразованных в революционные партии). Так что теперь регулярно пополняющаяся партийная казна позволяла уже не только содержать боевиков, но и широко закупать оружие и динамит за границей, а разветвленная партийная сеть значительно облегчила задачу незаконного ввоза подобного товара в Россию.

Характерно, что в то же время происходит оживление во всех сферах русской жизни — экономической, градостроительной, интеллектуальной, артистической. Выходят журналы «Мир искусства», «Весы», «Золотое руно»; в 1903 году торжественно открывается Троицкий мост, и Петроградская сторона столицы становится царством art nouveau — ее застраивают лучшие архитекторы северного югендстиля: Лидваль, Шауб, Гоген, Белогруд; промышленники получают огромные правительственные заказы (чего стоит только один указ Николая II об отпуске девяноста миллионов рублей на постройку военных судов «независимо от увеличения ассигнования по смете морского министерства»), экономика развивается небывалыми темпами.

Если действительно уместна попытка перенесения модели горячих и холодных культур из сферы художественного в социально-политический план, то нет ничего удивительного в том, что русский терроризм получил небывалое доселе распространение в то время, когда, по словам американского историка Вильяма Брюса Линкольна, «убийства, самоубийства, сексуальные извращения, опиум, алкоголь были реалиями русского Серебряного века». Это и вправду был период культурного и интеллектуального брожения, период декадентства, когда многие мечущиеся, бунтующие умы под влиянием жажды модного тогда артистического экстаза искали поэзию в смерти. Видимо, существуют некие пока еще не до конца выявленные законы (помимо ослабления государственного порядка и либерализации общества, всегда способствующих активизации не только гражданских сил государства, но и всякого рода нечисти), которые одновременно влияют на всплеск активности людей как в высших проявлениях духа, так и в бездне порока, преступления, греха.

Итак, радикалы были готовы взять в руки оружие и только ждали сигнала, рокового знамения, удара «колокола народного гнева», зовущего к началу широкой террористической кампании и открытой революционной борьбе. И колокол ударил — 9 января 1905 года.

Конечно, революционеры и до этого могли похвастать громкими политическими делами: в апреле 1902-го эсером Степаном Балмашевым был убит министр внутренних дел Сипягин. Спустя несколько месяцев были совершены покушения на виленского губернатора Владимира Валя и губернатора Харькова Ивана Оболенского. В мае 1903 года Григорий Гершуни стрелял в губернатора Уфы Николая Богдановича, а еще через месяц Евгений Шуман смертельно ранил генерал-губернатора Финляндии Николая Бобрикова. Наконец, в июле 1904-го Сазонов в клочки разнес бомбой преемника Сипягина на посту министра внутренних дел Вячеслава фон Плеве. Список можно было бы продолжить, однако это были всего лишь отдельные акты террора, большая часть которых лежала на совести одной группы — Боевой организации партии эсеров. Но когда прогремели залпы на подступах к Зимнему дворцу, когда насилие власти и вообще все виды насилия приобрели массовый характер, тогда уже действительно в небывалых масштабах обрушились на страну бомбометания, убийства чиновников, грабежи по политическим мотивам (радикалы называли их «экспроприациями» или просто «эксами»), вооруженные нападения, похищения, вымогательство и шантаж в партийных интересах, политическая вендетта — словом, все формы деятельности, подпадающие под широкое определение революционного террора. 

Обычно, когда заходит речь об этом времени, принято вспоминать Гершуни, Азефа, Савинкова и иже с ними. Да, эти люди подготавливали и проводили самые громкие теракты, но если сводить разговор только к ним, из поля зрения уходит главное — общая атмосфера растерянности и сковывающего страха, покрывшая Россию, как покрывает Ладогу зимой полуметровый лед. Так что оставим в покое эти имена. Вообще оставим частности. На этот раз героем будет общий план. Ведь если в XIX веке каждый акт революционного насилия тут же становился сенсацией, то после 1905 года вооруженные нападения боевиков происходили столь часто, что газеты перестали печатать подробности о каждом из них. Вместо этого в прессе появились ежедневные разделы, посвященные простому перечислению политических убийств и случаев экспроприации на территории империи.

Неслыханный размах и разрушительное влияние террора на все русское общество стали тогда не просто заметным явлением, но уникальным в своем роде социальным феноменом, на который с изумлением и ужасом смотрел весь мир. Неспроста в дневниках Эрнста Юнгера, командира ударной роты на Западном фронте Второй мировой, ценителя библиофильских редкостей, автора знаменитых книг «В стальных грозах», «Тотальная мобилизация», «Гелиополь», одного из вдохновителей «консервативной революции» в Германии, есть следующая запись о советских партизанах (она относится примерно к 1943 году, тогда Юнгер был направлен на Восточный фронт в район Майкопа): «В этих людях оживают старые нигилисты 1905 года, разумеется, в других обстоятельствах. Те же средства, те же задачи, тот же стиль жизни. Только взрывчатку им теперь предоставляет государство». Не правда ли — столь долгая память у иностранца на события начала века в России что-то да значит.

Неожиданные и разрушительные последствия Русско-японской войны, события Кровавого воскресенья и все прочие неудачи и просчеты правительства вкупе так раскрутили маховик революционного террора, что, вопреки мнению либерала П. Струве, будто «оружие политического насилия будет вырвано из рук» экстремистов установлением конституционного строя, террористические акты не прекратились и после опубликования Манифеста 17 октября 1905 года. А Манифест этот, между прочим, впервые гарантировал соблюдение основных прав человека для всех граждан России и предоставлял законодательную власть Государственной думе. Напротив, уступка самодержавия была воспринята как признак слабости (чем она в действительности и была), и ободренные этой победой радикалы, бросив все силы на окончательное уничтожение государства, устроили в стране настоящую кровавую бойню.

«Наихудшие формы насилия проявились только после опубликования Октябрьского манифеста», — писал современник первой русской революции. Другой очевидец событий, начальник киевского Охранного отделения Спиридович, сообщил, что в иные дни «несколько крупных случаев террора сопровождались положительно десятками мелких покушений и убийств среди низших чинов администрации, не считая угроз путем писем, получавшихся чуть ли не всяким полицейским чиновником; ...бомбы швыряют при всяком удобном и неудобном случае, бомбы встречаются в корзинах с земляникой, почтовых посылках, в карманах пальто, на вешалках общественных собраний, в церковных алтарях... Взрывалось все, что можно было взорвать, начиная с винных лавок и магазинов, продолжая жандармскими управлениями (Казань) и памятниками русским генералам (Ефимовичу в Варшаве) и кончая церквами». Бывший народоволец Лев Тихомиров назвал это время «кровавой анархией», а граф Сергей Витте и вовсе окрестил Россию тех лет «огромным сумасшедшим домом».

Впрочем, еще Достоевский подметил: «Подлец человек — ко всему привыкает», — поэтому неудивительно, что, пережив первый шок, люди вскоре стали говорить о бомбах, как об обыденных вещах. На жаргоне террористов ручные гранаты назывались «апельсинами», обывателям словечко понравилось, и по малом времени эвфемизм прочно вошел в повседневную речь. На эту тему даже сочинялись шуточные вирши вроде следующих:

Боязливы люди стали —
Вкусный плод у них в опале.
овстречаюсь с нашим братом —
Он питает страх к гранатам.
С полицейским встречусь чином —
Он дрожит пред апельсином.

В ходу были анекдоты, напоминающие «армянское радио» советских времен:

— Чем наши министры отличаются от европейских?

— Европейские валятся, а наши взлетают.

Появились афоризмы в духе Козьмы Пруткова: «Счастье подобно бомбе, которая подбрасывается сегодня под одного, завтра — под другого».

Словом, люди привыкали жить в «огромном сумасшедшем доме».

Но шутки шутками, а кровь действительно лилась потоком. В революционной среде тех лет возобладал, по определению Петра Струве, «революционер нового типа» — некий сплав экстремиста с бандитом, освобожденного в своем сознании от всяких моральных условностей. Многие радикалы сами признавали, что революционное движение заражено нечаевщиной, чудовищной болезнью, в итоге ведущей к вырождению революционного духа. Анархисты и члены мелких экстремистских групп, согласно природе своих убеждений, прибегали к новому типу террора чаще других радикалов, грабя и убивая не только государственных чиновников, но и простых граждан. В первую очередь они и были ответственны за создание в стране атмосферы хаоса и страха.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Лимбус ПрессПавел КрусановДействующая модель адаочерки о терроризме и террористах