Алла Горбунова. Вещи и ущи

  • Алла Горбунова. Вещи и ущи: рассказы. — СПб.: Лимбус-пресс, 2017. — 240 с.

Известная поэтесса Алла Горбунова представляет свой первый сборник рассказов. Проза Горбуновой – проза поэта, визионерская, жутковатая и хитрая. Тому, кто рискнет нырнуть в толщу этой прозы поглубже, наградой будут самые необыкновенные ущи – при условии, что ему удастся вернуться.

 

Карелия

Поздний август: Ладожские шхеры

Никого нет, ни людей, ни машин, только позади осталась Сердоболь. Название её серебряное и горькое: и как только можно жить в месте, серебряными соснами окружённом, на озере, изрезанном шхерами, как норвежскими фьордами, в маленьком городке, как девичьем кулончике на цепочке, с таким названием — Сердоболь.

Пологие округлые валуны соскальзывают в воду, но всё же достаточно шершавы, чтобы на них удержаться такими же шершавыми пятками, подставиться невидимому ветру, что не колышет даже голубые листья. Лучше всего — раздеться догола и смотреть, превращаться в титана на камне, в изваяние на берегу Ладоги, продуваться насквозь осенним предчувствием, прозрачным, персиково-розовым становиться на закате. Сесть на камни, как та русалочка в Копенгагене, через плечо обернуться на ровную, мерно в себе колеблемую воду.

Там, дальше, на окрестных берегах лес бугрится, будто плиты под ним каменные и округлые, вздымаются, как панцири гигантских доисторических черепах, или как черепа великанов, набросавших когда-то карельские валуны. Место дремучее и окаменелое, и поросло быльём — соснами, елями, и поселились в них всякие птицы и звери.

Воттоваара, Смерть-гора

Чем ближе к центру Карелии, тем глуше тайга; сёла, деревни, озёра. Уксиярви, Суоярви, Поросозеро, Гималы...

На Смерть-гору поднимались в сумерках, чтобы там, на вершине, у кратера древнего вулкана, глядя вниз сквозь хвойную заумь, ловить последние, вниз падающие лучи. После, обратно — в темноте полной, почти наощупь, раздвигая ветви, заблудившись без тропы.

Лес впотьмах седой, еловый. Красота его страшная, бабка-ёжкина. Нижние ветви елей, как паутиной опутанные, омертвело свисают, под тяжестью своей клонятся. Идёшь не по земле, а по валунам, покрытым басистым, как голос, мхом. Есть мох зелёный, пушистый, как наброшенная на камни волчья или медвежья шкура. Есть и ягель.

Прямо среди мха, осыпей — другой ковёр: из огромной, не видевший руки человека, черники и брусники. Ягоды размером с ноготь большого пальца, сладкие, пестрящие по всему склону, чёрные, алые. Всё переливается в сумерках густыми, насыщенными цветами: алый и изумрудный, чёрный. Разноцветье каменных пород: прожилки зелёного, голубого, белого. Словно эти кости горы-дракона — и мрамор, и яшма, и малахит.

Стоишь ровно, чуть отклонишься назад — и уже падаешь спиной на мягкий, кровоточащий ягодами, душистый, мшистый, сырой склон. В забытое сказание падаешь, тёмное, лесное. И всё так и зовёт упасть, с землей, с травой слиться, со стволами могучими и ветвями дремучими. Кажется, уже и глаза начинают по-особенному светиться. Это стихия в тебя входит, бескрайнее течение, ночные шорохи.

Последняя ночь августа на болоте

Ни озёрного берега, ни лужайки вокруг, вот и встали ночевать на самом краю болота. Лес невысокий, корявый, разжижается — глядь, а вот и топкая бурая поляна: жёлтая трава на ней и кочки, поросшие неопрятно и редко, как клочковатый подбородок рыжеватого придурочного юнца, в глазах которого — водянистоевырождение.

Одинокое дерево, мёртвое, без ветвей, только с ершистыми от них обрубками, высится над травой — голое, а тоже какое-то бородатое. Чем дальше в глушь, тем лес благородней; чем ближе к болоту, тем больше в лесу косых глаз, кривых ухмылочек, выщербин между зубами, чего-то алкашеского, лешачьего, мелко-бесовского. Болото — бомжевание леса.

Утром болото не отпускает нас: машина увязла. Лебёдки нет, только домкраты. Долго бегаю под дождём с болота на дорогу: ищу дощечки и камушки, чтобы подкладывать под колесо. Машина кряхтит, мучается, наконец, едет дальше, через карельскую тайгу, километров двадцать или тридцать до ближайшей деревни.

Первый день сентября: байдарка на Юдозере

Серо-голубое всё: озеро, лодка, вёсла, небо, свитер, — бледное, морочное. Взгляд скользит, пресыщается, скучает, скользнёт по берегу и — обмирание! красота невероятная, неземная, карельская, северная!

Пёстрые скалы вдаются в воду, угловатые, все разломанные, на них редкие, одинокие сосны, со стволами в сетчатых бороздах, и каждая борозда выделяется, выпирает, внимания к себе требует, таит узор, неповторимый, как морозные перья.

Узорное переплетение словно покрывает камни и скалы, и оттого все они в прожилках, в слезинках, в серебре. Как хмарь какая-то розоватая, туман над берегом, и в нём всё — дымка и таль. Словно снегом посыпаны камни, но это ягель. Он розовый и блистающий, а, может, не он только, но разноцветные северные мхи.

Чуть расфокусируешь глаза — и всё превращается в розово-серебряную мерцающую каменную гору, а под ней вода — черно-розовая. Не бывает такой воды, и горы такой не бывает. И алая, крупная брусника меж камнями, и никто никогда не соберёт её.

Гигантская, древняя сосна росла когда-то меж камней у самой воды. Погибла, и ствола не осталось, а только угольное сухое, белым тленом обсыпанное корневище, как огромные оленьи рога.

От красоты такой, от её изобилия, пестроты, многообразия, от игры полутонов, от капель тумана — не можешь ни на чём одном взгляд удержать. Так и засыпаешь прямо на воде от этого невероятного мерцающего избытка.

Эльмус

На Эльмусском озере есть деревня Эльмус. Дворов пятьдесят, есть заброшенные.

Дома не жмутся друг к другу, много здесь дали и воздуха, блаженного, затерянного, никому не нужного. Дома здесь серые, сирые, косенькие, а заборы ещё серее, сирее, косее. Людей мало, и кажется, будто хорошо и грустно тут жить, а за плетнём у озера тоненькая молодая рябинка чуть качается на ветру, и ягоды её горят. И всё в ней вдруг собралось — в этих ягодах, слишком ярких для этой невзрачной деревни: и прошлое моё и будущее собралось и отстранилось от меня.

В огромный, когда-то выкрашенный зелёной краской дом, нас пускают на ночь за двести рублей незнакомые люди: Анатолий Александрович и Нина Михайловна. Расстелили нам постель, поселили в пахнущей старым деревом и теплотой комнате. Дом выходит прямо на озеро; там Анатолий Александрович ловит рыбу. Рядом часовня, им же построенная, маленькая, деревянная, с окном на озеро. А на озере качается одинокая лодка.

И таким вечным, печальным и странным кажется всё здесь, как будто сквозь все галлюци нации наши вдруг прорвалась правда-матушка, и рассказывает про себя: вот я такая-сякая старушка, живу здесь помаленечку, откладываю копеечку, я же и рябинка, я же и озеро, я же и осень...

Что-то бормочет себе под нос, рассказывает, а ты уже не слушаешь, засыпаешь, напитавшись тёплым дровяным духом.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Алла ГорбуноваЛимбус-ПрессВещи и ущи