Александр Городницкий. Двадцать первый тревожный век

  • Александр Городницкий. Двадцать первый тревожный век: Стихи. — СПб.: Лимбус Пресс, 2014 — 656 с.

    Книга содержит избранные стихи, песни и поэмы Александра Городницкого, написанные в двадцать первом веке. Для читателей, знающим наизусть композицию «Атланты», неофициальный гимн Санкт-Петербурга, а также для тех, кому только предстоит познакомиться с творчеством Александра Городницкого «Прочтение» публикует отрывок из цикла «Корабли у пирса» и поэму «Последний рейс».

    КОРАБЛИ У ПИРСА 2010–2011

    РИХАРД ЗОРГЕ

    Фуаду Ахундову

    Говорят, что при жизни его не любил никто.
    Не любила Родина, за которую он сражался
    Еще безусым мальчишкой в Первую Мировую.
    Не любили правительства стран, на которые он работал,
    Собирая секретные сведения о намерениях фашистов.
    Не любил Сталин, который ему не поверил,
    Предупрежденный о дне и часе гитлеровского удара.
    И, когда японцы в Токио взяли его с поличным,
    То три года держали его, приговоренного к смерти,
    Терпеливо надеясь на то, что его обменяют
    На такого же своего арестованного шпиона
    В Соединенных Штатах или в Советском Союзе.
    Но никто не желал спасти его, — все от него отступились.
    И поэтому в сорок четвертом, за год до дня победы,
    В тюремном дворе, в Японии, он все-таки был повешен,
    Став первым за всю историю казненным там иностранцем.
    Говорят, что при жизни его не любил никто,
    За исключением женщин, с которыми он встречался.
    Его обожали женщины, которые для него
    Предавали своих мужей, ломали свою карьеру,
    Собирали секретные сведения с риском для собственной жизни,
    Или ломали ноги, прыгая из окошка.
    И он любил этих женщин, в Японии и России,
    Постоянно их обольщая, изменяя им и бросая.
    Среди них были баронессы, и великие пианистки,
    Секретари и жены чопорных дипломатов,
    Предававшие всех и вся, а его никогда, ни разу.
    И последняя из женщин, неожиданно брошенных им,
    Которую он покинул из-за костлявой старухи,
    Отыскала его останки среди безымянного пепла,
    Опознав его бывшую челюсть по золотому мосту,
    Превратившемуся от пламени в бесформенный желтый слиток.
    Она этот желтый слиток перелила в колечко,
    Которое, раз надев, с собой унесла в могилу.
    Говорят, что при жизни его не любил никто.
    Но его любили женщины, а это не так уж мало.
    Потому что уходят бесследно режимы, вожди и страны,
    Но остается женская единственная любовь,
    Которая может сделаться колечком и желтым слитком,
    Но всегда остается золотом самой высокой пробы.

    ПОЭТЫ ЗАРУБЕЖЬЯ

    Качает вечер зарево во мгле.
    Чем горше быт, тем веселее строчки.
    Поэтов русских мало на Земле,
    И все они живут поодиночке.
    Их годы невозвратно развели,
    Утрачена их прошлая прописка.
    Один — в Сиднее, на краю Земли,
    Другой в Канаде, — от Москвы не близко.
    Когда от строк кружится голова,
    В неясных тенях утреннего часа,
    Они на них расходуют слова
    Из личного словарного запаса,
    Избавиться стараясь от длиннот,
    Их, как в России, попусту не тратя.
    Так берегут в баллонах кислород,
    В подводном погружаясь аппарате.
    Из года в год все несвободней речь.
    Стихи уходят и приходят снова.
    И пишущий старается сберечь
    Заветное не сказанное слово.
    И, растворяясь в сумерках времен,
    Как душу зря надеждою ни мучай,
    То слово сохраняют, как патрон,
    Последний, для себя, на всякий случай.

    ПОИСКИ ПРОШЛОГО

    Соблюдай осторожность, тоскою о прошлом ведом, —
    Те, которых ты ищешь, давно уже спят непробудно.
    Воссоздать невозможно войною разрушенный дом
    На его пепелище, а новый поставить — нетрудно.
    Сводит ноги усталость. Мне в завтрашний день не идти.
    Гаснет свет синевы, и все ближе услужливый ящик.
    Не с того ли под старость мы в прошлое ищем пути,
    Что не можем, увы, ничего отыскать в настоящем?
    Возвращенье назад — безнадежное дело почти, —
    Проку нет от труда, и напрасны любые мученья.
    Возвращаться назад — как на лодке груженой грести,
    Направляя всегда ее против речного теченья.
    Удлиняется тень, лодку набок неспешно креня.
    Вниз уводят ступени, сходить по которым не страшно.
    И сегодняшний день удаляется прочь от меня,
    Становясь постепенно уже недоступным вчерашним.
    2011

    * * *

    Ах, обмануть меня нетрудно, —
    Я сам обманываться рад

    А. Пушкин

    От начала до скончанья света,
    Без усилий и особых трат,
    Так нетрудно обмануть поэта,
    Он и сам обманываться рад.
    Чтоб, в свое воображенье канув,
    Он счастливым сделался вполне,
    Персией представить Мардакяны,
    Персиянкой сделать Шаганэ.
    Издавать большими тиражами
    И на грудь повесить орденок,
    Чтоб забыл он о Прекрасной даме
    И под сердцем вылечил ожог.
    Чтобы шла на Севере и Юге
    О поэте звонкая молва,
    И твои он воспевал заслуги,
    Подбирая нужные слова.
    Чтобы вновь, с рассвета до рассвета,
    Ткал свою серебряную нить.
    Так нетрудно обмануть поэта!
    Но надежней все-таки убить.
    2011

    ГОБУСТАН

    1.

    Вблизи от границы Ирана
    Бредут по равнине овечки.
    На белой скале Гобустана
    Танцующие человечки.
    Взирая на синие выси,
    Последовав Божью примеру,
    Их скульптор неведомый высек
    В давно позабытую эру.
    На белой скале Гобустана,
    Под яркой полуденной медью,
    Танцуют они неустанно
    Девятое тысячелетье.
    Восходят и рушатся страны
    В безрадостных сумерках сует.
    На белой скале Гобустана
    Веселые люди танцуют.
    В жару и при зимней погоде,
    Все год они пляшут за годом.
    Пустынное солнце восходит
    Над пляшущим их хороводом.
    И жизнь — хороша и желанна,
    Пока безмятежны и вечны
    На белой скале Гобустана
    Танцующие человечки.

    2.

    В жарких песках Гобустана,
    У отступившего моря,
    Ветер страницы листает
    Нам неизвестных историй.
    Невозмутимы и сухи
    Скалы в бесформенной груде.
    Там на наскальном рисунке
    Пляшут какие-то люди.
    В эре неведомой дальней,
    За руки взявшись на совесть,
    Пляшут они ритуально,
    К новой охоте готовясь.
    Русло исчезнувшей речки.
    Птица, поющая тонко.
    Пляшущие человечки
    Мудрости учат потомков.
    В синем мерцающем дыме
    Тайна их жизней сокрыта.
    Жарко пылает над ними
    Солнечный день мезолита.
    Помню о них постоянно,
    Неутомимы и вечны,
    В желтых песках Гобустана —
    Пляшущие человечки.
    Будет удачной охота,
    Будет основа надежде, —
    Только и дела всего-то —
    За руки взяться, как прежде.
    2011

    * * *

    Заморозки ранние.
    В доме неуют.
    Старики, как правило,
    Песен не поют.
    Разве что в поддатии,
    В мыслях о былом,
    Вспомнят обязательно
    Песню за столом.
    Привели те песенки
    Вроде, никуда:
    Нищенские пенсии,
    Скудная еда.
    Но поют с надеждою
    Песни старики.
    Цепко память держит их,
    Правде вопреки.
    Далеко до рая ли?
    Склон небесный крут.
    Старики, как правило,
    Песен не поют.
    В век чужой заброшенный,
    Жизни на краю,
    Я и сам из прошлого
    Песенки пою.
    Долго жил на свете я,
    Жег свою свечу.
    Не хочу бессмертия, —
    Одного хочу:
    Чтоб в пути ли, дома ли,
    В неродном краю,
    В старости припомнили
    Песенку мою.
    2011

    ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС

    Пойдем же вдоль Мойки, вдоль Мойки...

    Александр Кушнер

    Мне рано печалиться, вроде,
    Хотя я не молод уже.
    Живу я в отеле напротив
    Кондитерской «Вольф-Беранже»,
    В окошко высокое глядя,
    И нет вариантов иных,
    Поскольку в родном Ленинграде
    Давно не осталось родных.
    Я помню с девятого класса
    Напротив желтеющий дом:
    Там Пушкин встречался с Данзасом,
    Чтоб сгинуть от пули потом.
    Здесь небо июньское чисто,
    И ангел сияет с высот.
    Под окнами катер туристов
    По Мойке неспешно везет.
    Трамвайчик речной, увлеченье
    Далеких мальчишеских лет.
    Давайте и мы по теченью
    Отправимся катеру вслед.
    Был путь мой по берегу долог,
    Его повторю я опять, —
    Так возраст осадков геолог
    Стремится потом изучать.
    Себя ощущаю я странно:
    Неужто и впрямь наяву,
    Пройдя через все океаны,
    Я снова по Мойке плыву?
    И, вызвав сердечное жженье,
    Означив намеченный путь,
    Навстречу плывут отраженья,
    Которые вспять не вернуть.
    Под арками гул, как в колодце.
    Гранит зарастает травой.
    Исакия желтое солнце
    Качается над головой.
    Весь берег из памяти соткан, —
    Неужто вчера, не пойму,
    Здесь песенки пели с Высоцким
    У Клячкина Жени в дому?
    Вперед водяная дорожка
    Бежит на крутом вираже.
    Я вижу родное окошко
    На пятом моем этаже.
    Давно ли, голодный и слабый,
    Каким отпустила война,
    Мечтал о любви и о славе,
    Из этого глядя окна?
    Ушедших родителей тени
    Я вижу в окошке опять,
    Но мимо проносит теченье,
    Которое не удержать.
    И снова внезапной печали
    Я скрыть не могу на лице.
    Мы с девочкой прежде встречались
    В Юсуповском старом дворце.
    Далекие школьные будни, —
    Читальня и луч на стекле.
    Теперь она спит непробудно
    В израильской жаркой земле.
    Мне с ней расставаться непросто,
    Моей разведенной женой,
    Но свод Поцелуева моста
    Проходит уже надо мной.
    И снова смотреть тяжело мне
    В зеленое марево вод:
    Моя дорогая Коломна
    Навстречу мне тихо плывет.
    И видятся в дымке лиловой
    (Я в памяти их берегу)
    Ворота Голландии Новой
    И школа на том берегу.
    Здесь класс мой, когда-то веселый,
    Шумел на втором этаже.
    Прости меня, милая школа, —
    Тебя не вернуть мне уже.
    И в горле дыхание комом,
    И сердце заныло в груди.
    Прости меня, милая школа, —
    Минута, и ты позади.
    И снова я благоговейно
    Смотрю на речной поворот,
    Где мимо канала Круштейна
    Вода убегает вперед.
    Тебя я приветствую снова,
    Арктический мой институт,
    Из времени века иного
    Возникший на пару минут.
    Отсюда дорога на Север
    Когда-то меня увела,
    На берег крутой Енисея,
    Где холод и снежная мгла.
    Припомню пору молодую
    И горечь внезапных потерь.
    Давно уже там не живу я,
    А песни — живут и теперь.
    А здесь, вспоминаю отдельно,
    Где старый галерный причал,
    Старуху Андрееву-Дельмас
    Я с лысой собачкой встречал.
    А рядом, на том перепутье,
    Жил в давнюю пору поэт,
    Дружок мой, Олежка Тарутин, —
    Олега давно уже нет.
    Потом начинается Пряжка,
    И Адмиралтейский канал,
    И сердце колотится тяжко
    У дома, где Блок умирал.
    И солнце закатное брызнет,
    Свой луч уронив невзначай,
    На край угасающей жизни
    И Мойки слабеющий край.
    Послушай меня, не переча,
    Другие забудь города:
    Гранитом одетая речка
    Уносит меня в никуда.
    2011

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Александр ГородницкийДвадцать первый тревожный векЛимбус ПрессПоэзия