1913: год отсчета

  • 1913: год отсчета. — М.: АСТ; Corpus, 2014. — 320 с.

    Станислав Красовицкий / Анна Наринская

    Это формула русской поэзии

    «Дыр бул щыл» Алексея Крученых

    А. Н. «Дыр бул щыл» — что это было? Вернее, что это есть?

    С. К. Дыр бул щылубешщур — это именно то, что «есть». У этих слов нет значений, и поэтому видна их чистая сущность. Здесь есть только то, что есть. Потому что звук — это данность. Крученых это понимал, причем понимал очень точно, почти математически. Он вообще был очень рационален. И его стихотворные упражнения — они часто были не излияниями поэтической души, а иллюстрациями его теоретических размышлений. Он был теоретик поэзии. Он считал, что звук в поэзии важнее, чем образ, важнее, чем вообще все. И я так считаю. Потому что образ — это самовыражение, выражение себя. А звук — это гармония, она существует объективно. В юности я занимался биологией — среди прочего мы вываривали в серной кислоте моллюсков. У каждого моллюска есть нерастворимый остаток, известковая решетка — она называется радула. Эта радула всегда оригинальна для каждого вида. У поэзии тоже имеется радула — одна и та же «решетка», объединяющая поэзию по, скажем так, национальному признаку. Крученых это понимал. «Дыр бул щыл убешщур» — это его формула русской поэзии.

    А. Н. То есть все русские стихи в каком-то смысле «дыр бул щыл»?

    С. К. Да, у них одна и та же радула, одна и та же звуковая платформа. Платформа русской поэзии, в которой вертикаль преобладает над горизонталью, а проще говоря — в которой расстояния между звуками короткие. И если смотреть, вернее слушать, внимательно, то становится ясно, что «дыр бул щыл убешщур» и «Унылая пора! Очей очарованье!» родственны друг другу. А вот

    Возьму винтовку длинную,
    Пойду я из ворот

    — это другое. Лермонтов — это, я думаю, кельтский поэт, которому волей судеб пришлось писать на русском языке, наследник своего легендарного предка Лермонта, ушедшего в страну фей. Но Лермонтов — единственный гений, который не подходит под правило этой вертикальной звуковой решетки. А так вся русская поэзия — это «дыр бул щыл убешщур».

    А. Н. То есть как теоретик стиха он гениален. А как поэт?

    С. К. Он поэт. Этого достаточно. Хотя разобраться, где стихи для него — подтверждение его теорий, а где именно стихи, довольно трудно. Иногда его стихи кажутся слишком головными, «от ума». Так что я лучше, чтоб показать, как расставляются в стихотворении звуки, какое они имеют значение, как они сами, как расстояния между ними держат стихотворение, приведу строки Хлебникова:

    Это было, когда золотые
    Три звезды зажигались на лодках
    И когда одинокая туя
    Над могилой раскинула ветку.

    Или вот такое стихотворение:

    Не садись удобнее,
    А скажи безумию:
    Ничего подобного,
    Ничего подобного.

    А. Н. Это чье?

    С. К. Это мое. Я совсем недавно написал. Эта та же самая звуковая решетка. И про нее Крученых все понимал. И пусть его стихи кажутся слишком выверенными, холодными, но одно точно — вредного в его поэзии ничего нет. А ведь если стихи несут вред, то это очень сильный вред. Если в конструкцию стихотворения заложить яд (а это можно сделать)...

    Например, были древние скандинавские висы, рождающие смерть: прочтет человек — и умрет.

    А. Н. Вы в это верите?

    С. К. Абсолютно верю. Это можно сделать. Почему я, например, уничтожил большую часть своих стихов? Потому что я видел в них яд. А в его стихах яда нет.

    А. Н. Вы же были с ним знакомы?

    С. К. Да, я познакомился с ним году, наверное, в 1962-м. Мы с моим другом поэтом Валентином Хромовым пришли к нему, представились, а потом стали время от времени заходить. У него была комната в коммунальной квартире, крошечная. Свободного пространства там было примерно метра два с половиной. Там стояла койка и около нее тумбочка: на ней мы обычно распивали шампанское — мы к нему всегда с шампанским являлись. А остальное все — до потолка! — было завалено тиражами его отпечатанных на гектографе брошюр. Когда в 1965 году из Америки приезжал Бурлюк, был устроен прием в доме Лили Брик. Бурлюк был такой вальяжный, шикарный джентльмен, поэту Кирсанову он при всех подарил рубашку-ковбойку. И помню, как в зал вошел Крученых и пошел к нему. Крученых был всегда очень плохо одет. Он вообще был показательно беден.

    А. Н. Почему вы решили именно к нему пойти? Были ведь фигуры более знаменитые — Пастернак, например.

    С. К. Мне он был очень интересен, потому что я понимал, что это серьезный человек. Он, кстати, был другом Малевича. Не случайно. Живопись Малевича — это же тоже философия. Малевич тоже рвался за пределы нашего мира, где солнышко и звездочки и такое прочее. Черный квадрат — это же тоже «дыр бул щыл». Он не значит ничего и значит все. Он просто есть.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: 1913: год отсчета