Парисула Лампсос, Лена Катарина Сванберг. Я женщина Саддама (фрагмент)

Отрывок из романа

О книге Парисулы Лампсос и Лены Катарины Сванберг «Я женщина Саддама»

В годы моей молодости все было по-другому. Как и в Бейруте, в Багдаде в те годы, когда там жила наша семья, были очень сильны этнические, экономические, культурные и религиозные различия между социальными группами. Мужчины жили в своем мире, женщины в своем, и никто не подвергал это сомнению. Для женщин существовало много запретов, и не было ничего удивительного в том, что с девочками обращались не так, как с мальчиками. Эти правила были неписаными, но все их соблюдали.

В детстве я знала, что за меня все решает мой отец. В будущем решения должен был принимать мой муж.

Это была общепринятая иерархия власти. В моем случае на вершине иерархии стоял Саддам Хусейн. Но поняла я это слишком поздно. И отцу, и впоследствии мужу это принесло только страдания.

Стоит также упомянуть, что со временем власть Саддама Хусейна распространилась на жизнь каждого иракца. Он стал настоящим диктатором. Над ним же нависала невидимая рука, принадлежавшая США. Она давала и отбирала. Ласкала и била. И убивала, когда считала это нужным.

Я не разбираюсь в политике и не очень ею интересуюсь. Но мне кажется, что мы многое потеряли, когда вышла из моды традиционная женственность, — потому что она содержала в себе важные для человеческого существования вещи: ответственность за несколько поколений, стол, лечение, утешение, понятие о том, что хорошо или плохо, заботу о детях.

В те времена женщины много мечтали. Мечтали о счастливой жизни. О безопасности и стабильности. Я скучаю по той женственности, по чувственности и эмоциональности, какие были свойственны миру женщин, в котором я жила. Сейчас я ценю свою экономическую независимость, но тогда все, что мне было нужно, — это слова, взгляды, легкие касания. При встречах говорили не только тела, но и души людей. Сегодня для людей заняться сексом так же просто, как сказать «доброе утро», и мне это кажется неправильным. Люди, особенно женщины, устроены совсем по-другому.

Я по-прежнему верю в то, что женщина должна принадлежать одному мужчине: это мне внушали с детства, и странно было бы, если бы я думала по-другому. Мое воспитание сделало меня такой, какая я есть. Моей племяннице около тридцати. Она позвонила недавно из Греции и сказала, что хранит невинность до замужества, но теперь это превратилось в проблему.

— Тетя, стоит мне рассказать мужчине, с которым я знакомлюсь, что я еще девственница, как он бежит от меня со всех ног. Мужчины думают, что со мной что-то не так. Что мне делать?

Я засмеялась, но потом посоветовала племяннице поменьше болтать. Каждая женщина должна уметь быть практичной.

— Если тебе мешает твоя невинность, избавься от нее!

Клуб «Альвия» находился в центре нашей семейной и социальной жизни. Вступить в него могли только самые успешные, богатые и уважаемые люди, занимающие высокое положение в иракском обществе. Вот почему стать членом этого традиционного клуба означало быть одобренным и принятым моей семьей.

В клубе я познакомилась с молодой женщиной по имени Фарьял. Наши семьи тоже были знакомы. Родные Фарьял были христианами из Армении. Я часто сталкивалась с Фарьял в клубе. Мы купались в одном из трех бассейнов, сплетничали, ужинали, пили коктейли...

Сегодня, вспоминая свои первые свидания с Саддамом, я смотрю на все иначе. Теперь-то мне известно, как он имел постоянный доступ к молодым и красивым девушкам, — а потом и его сыновья. У мужчин из их клана были специальные сотрудники, в обязанности которых входило находить и поставлять самый свежий и привлекательный товар. Они заманивали девушек обещаниями или просто угрожали им пытками. Важен был результат, а не средства. Не думаю, что со мной что-то было по-другому.

Единственное отличие меня от них было в том, что наши с Саддамом отношения не закончились, а продолжались на протяжении десятилетий.

О браке не могло быть и речи. Во-первых, Саддам Хусейн был в Ираке первым человеком, и он не пожелал бы жениться на иноверке. Во-вторых, моя семья не приняла бы его никогда. И в-третьих, он уже был женат. Я же никогда не хотела выйти за Саддама. Ни за что в жизни. Мне было даже жаль его жену Саджиду.

А чего хотел сам Саддам?

— Ты всегда будешь моей, — говорил он. — Я убью тебя прежде, чем расстанусь с тобой.

В пятницу Саддам снова позвонил. Мама взяла трубку, и Саддам сказал ей, что он член клуба, и что я забыла там книгу. У мамы сразу возникли подозрения. Член клуба, который не представился и не назвал свое имя?..

Она вежливо сказала, что позовет меня к телефону, но взгляд ее был полон скептицизма.

— Утверждает, что он член клуба. Но говорит так, словно он из Тикрита. Я почувствовала, как краснею. Я сразу поняла, кто звонит. В Тикрите говорят на особенном диалекте, который сразу выдает человека. Особенно это характерно для людей низкого происхождения. Взяв трубку, я, как и ожидала, услышала голос Саддама:

— Скоро увидимся. За тобой заедет твоя подруга Фарьял.

Я положила трубку. Мама внимательно на меня смотрела. — Не знаю, кто он, но я не теряла книгу, — пояснила я.

— Я чувствую, что что-то не так. Что ты творишь, Парисула? Рано или поздно ты мне все равно все расскажешь — так почему бы тебе ни сделать это сейчас?

Мама, как всегда, была права, но тогда я не была готова ей признаться. Через пару часов в дверь постучали, и я увидела свою подругу Фарьял.

— Парисула, пойдем со мной в клуб, выпьем по коле.

Мама обрадовалась Фарьял. Юная армянка была хорошей и приятной девушкой, родителей которой она хорошо знала. Все было в порядке.

— Иди повеселись, доченька! — сказала мне мама.

Мы с Фарьял поехали в клуб на машине, где выпили лимонада и поболтали со знакомыми. Мне было весело. Девушке, воспитанной так, как воспитывали меня, свойственно видеть в людях только хорошее. В тот день мне было просто любопытно: что сейчас произойдет?

И Фарьял сказала, что нам пора ехать.

— Куда? — спросила я.

Фарьял прижала палец к губам и улыбнулась. Не задавай вопросов. Не жди ответов. Моя новая жизнь уже началась, но я об этом даже не подозревала.

Мы поехали в центр Багдада, и вскоре я увидела роскошный особняк, окруженный садом и стеной. Проехав пост охраны, шофер припарковал машину в подземном гараже, и мы с Фарьял поднялись вверх на лифте. За нами по пятам следовали телохранители. Посреди коридора Фарьял помахала мне и быстро исчезла, а вооруженные мужчины в униформе провели меня к тяжелым, украшенным традиционным орнаментом двойным дверям. Двери распахнулись, и я оказалась в салоне, отделанном золотом. В центре на стуле сидел Саддам Хусейн.

Мое сердце встрепенулось. Саддам был таким элегантным. Закрыв глаза, я снова вижу его перед собой таким, каким увидела тогда. Корпус чуть наклонен вперед, руки расслабленно лежат на коленях. Казалось, он погружен в свои мысли. Двери бесшумно за мной закрылись. Теперь в салоне были только я и Саддам. Я стояла перед ним, не зная, что делать. С губ сорвался нервный смешок. Саддам даже не улыбнулся. Взяв мои руки в свои, он серьезно посмотрел на меня и повелительным тоном произнес:

— Не бросай трубку, когда я звоню.

— Кто вы такой, чтобы мне приказывать?! — возмутилась я.

— Саддам.

Вспоминая нашу первую встречу, я краснею. Какой я была дурой! Для меня тогда имело значение лишь то, как Саддам смотрел на меня и как он меня касался. От его прикосновений меня бросало в жар. От звука его голоса у меня подгибались колени. Саддам внезапно встал, не выпуская моих рук, и улыбнулся.

— Я Саддам, — повторил он. — Этого достаточно. Хорошо, что ты не знаешь, кто я. Скоро узнаешь. Саддам везде. Что бы ты ни делала, куда бы ты ни пошла, я везде тебя найду. Запомни это!

Склонившись, он поцеловал меня в щеку.

— Можешь идти, — сказал он. — Я просто хотел тебя увидеть.

Вот так я и влюбилась в Саддама. Он действовал осторожно. Приручал меня, как приручают молодых лошадей. Использовал метод кнута и пряника. Приближал и прогонял, бил и ласкал, отпускал и удерживал. Так он постепенно приучил меня к своему присутствию в моей жизни. Я ничего и не заметила. В конце концов один его взгляд приводил меня в состояние экстаза. Я попалась в ловушку. Ничто больше меня не интересовало, кроме любви к Саддаму. Он ловко привязал меня к себе, превратив в свою преданную рабу. Каждое свидание было продумано до малейшей детали. Саддам делал все, чтобы я чувствовала себя принцессой, — единственной и неповторимой.

Трюк сработал. Даже придя на встречу с ним в плохом настроении, я забывала обо всем при виде цветов, вкусной еды, зажженного камина или роскошного подарка.

Саддам не мешал мне жить моей жизнью. Он говорил:

— Я всегда с тобой, где бы ты ни была. Ты должна знать. Я все вижу и все знаю.

Мне этого было достаточно. Будучи влюбленным подростком, я воспринимала его слова как признание в любви.

Я быстро научилась угадывать его присутствие. Он не всегда являлся мне сам, но следил за мной, как змея выслеживает добычу. Я это чувствовала. Вокруг меня всегда были его шпионы, которые докладывали о каждом моем шаге. Саддам желал знать обо мне все.

За все то время, что я его знала, случались периоды, когда мы не встречались. Но каждый раз после разлуки Саддам говорил мне, что я — его собственность. Обладание было его главной страстью.

— Ты принадлежишь мне. И только мне. Моя богиня любви, Пари, ты моя.

Фарьял ждала меня в комнате за тяжелыми двойными дверями, ведущими в салон, где я встретилась с Саддамом. Кто-то другой на моем месте был бы ослеплен внешним великолепием больше похожего на дворец особняка, в котором я оказалась, но я с детства привыкла к роскоши, и меня трудно было чем-либо впечатлить. В то время мои родители и их друзья были намного богаче Саддама Хусейна, и роскошь была частью нашей повседневной жизни.

Фарьял подмигнула мне заговорщически и улыбнулась. Пока я была у Саддама, она сбегала на кухню и взяла блюдо с пахлавой — восточной сладостью из теста с орехами и медом. По возвращении к нам домой Фарьял преподнесла пахлаву маме. Мама была в восторге.

— Ты сама это испекла, Фарьял?

— Вот этими собственными руками, — солгала та не моргнув глазом.

Попрощавшись с мамой и махнув мне, Фарьял исчезла.

После той поездки во дворец меня словно подменили. Естественно, в доме все это заметили.

— Вернись к нам, Парисула, — просила мама озабоченно. — Что с тобой произошло? Нам не хватает твоего смеха.

Я молчала. Тогда мама пошла к кузине Кети, чтобы выяснить, в чем дело. Я продолжала молчать. Мне все эти тайные свидания казались восхитительным секретом, которым я ни с кем не хотела делиться. Как зачарованная, я ждала продолжения моего нового приключения.

Но дни шли, а Саддам не давал о себе знать. Где бы я ни была — в школе, дома или в клубе — я все время думала о нем. Почему он не звонит? Что я не так сделала?

В один прекрасный день позвонила Фарьял и попросила позвать к телефону маму. Не разрешат ли мне поехать покататься на лодке с ее семьей и их друзьями?

Предложение звучало вполне невинно. Лодочные прогулки по Тигру входили в число привычных развлечений в нашем круге. На реке было прохладнее, чем в раскаленном Багдаде. У многих семей были собственные лодки и яхты, имевшие несколько палуб. На них плавали большой компанией, играли в карты, ужинали и общались до четырех-пяти часов утра. Заканчивались такие поездки обычно изысканным завтраком. В жарких странах принято развлекаться ночью, когда прохладно. В этом не было ничего необычного.

Что было не принято, так это принимать в гостях душ. Никто не брал с собой сменную одежду или такие интимные вещи, как шампунь. Это было бы невежливо. Все, что было связано с телом, относилось к личной жизни, и никому, кроме ближайших родственников, не позволено было даже краем глаза увидеть какойлибо предмет из моей спальни или ванной комнаты. Нижнее белье вообще могла видеть только моя мама. Мои братья и отец никогда не видели меня в белье, и мне по-прежнему неловко, когда чужие видят мою одежду.

У нас с мамой была гардеробная, доступ в которую мужчинам был воспрещен. И когда моих братьев навещали друзья, я уходила в мамину комнату и там с ней сидела. Молодой женщине было неприлично находиться в одном помещении с мужчиной, не являющимся ее кровным родственником, кроме совместных ужинов.

Мама мне запретила. Вежливо, но твердо. Никаких лодочных прогулок для Парисулы, но Фарьял не сдавалась. Посылала маме цветы, приходила к нам домой, дарила маме пирожные с финиками, какие та обожала. Все было как во времена дружбы с Джиной, но я тогда не заметила сходства. Я была благодарна Фарьял, которую считала своей подругой. Она была связующим звеном между мной и недоступным Саддамом.

Прошло много времени, прежде чем я поняла. Но тогда меня больше интересовало, почему я выжила, чем то, как Саддам использовал людей в своих целях. Для него они были только орудием. Став первым лицом в Ираке, он перестал воспринимать граждан своей страны как живых людей. Они для него были всего лишь массой, к которой он не испытывал человеческих чувств.

— Если моя левая рука будет мне угрожать, я ее отрежу, — говорил он.

И так оно и было. Люди представляли для него ценность, только если от них была польза. И то лишь на некоторый период времени. А потом у них истекал срок годности. Как у карты VISA, на которой написано: «Expired».

Зная клановую систему на Ближнем Востоке, взгляды Саддама Хусейна легко понять. Коллективная судьба и будущее всегда важнее для лидера, чем жизнь индивида, и те, кто нарушают принятые правила, должны быть ликвидированы. Честь и месть — это части одного уравнения.

Саддам предпочитал держаться в тени. Его дела были заметны, но не он сам. У Саддама были свои методы, сравнимые с эффективным плугом, выравнивающим всех несогласных.

Саддаму Хусейну нравилась темнота. В темноте он чувствовал себя в безопасности. Его армия нападала чаще всего по ночам. Спящих людей по ночам забирали черные машины. Его самолет взлетал до того, как проснутся первые птицы. Под Багдадом он проложил систему из туннелей, по которым мог передвигаться незаметно для других. И чем старше он становился, тем больше ему нравилось строить себе тайники и убежища.

Когда впоследствии американцы нашли Саддама Хусейна в подземном бункере, я не удивилась. Он всю жизнь жил в подполье. При свете он не чувствовал себя в безопасности. Он вообще никогда не чувствовал себя в безопасности. Вот почему у него было так много двойников. Их существование его успокаивало.

Помню те утренние часы в спальне в особняке у реки. Саддам вставал с рассветом. Это было лучшее время для убийства. Я быстро начала узнавать запах крови. Почуяв его один раз, уже никогда не забудешь...

Мне не стоило идти с Фарьял, даже когда мама наконец дала согласие на прогулку. Но тогда я этого не знала. Тогда я была вся в предвкушении новых приключений. Довольная, я села на заднее сиденье машины с сумкой, в которую мама положила одеколон, — но с удивлением обнаружила, что машина едет прочь от реки, а вовсе не к гавани.

— Где пришвартована ваша лодка? — спросила я у подруги.

— Мы не поплывем на лодке. Мы едем в поместье Саддама Хусейна за городом.

Фарьял улыбнулась моей наивности. Неужели я ни о чем не догадалась?

Нет, не догадалась.

Пытаясь вспомнить, какие чувства я испытала в тот

момент, когда поняла, что увижусь с Саддамом, я не могу описать мое состояние словами.

Злость и радость. Страх и предвкушение. Жажда новых впечатлений. Единственное, что меня извиняет, так это моя неопытность. Всю жизнь мне пришлось платить за молодость и наивность. Я сама виновата в том, что обманула моих родителей. Тогда я совершила большую глупость. Вместо того чтобы обманывать родителей, мне следовало попросить их о помощи.

Мы ехали по частной дороге, проезжали через посты охраны, пока не остановились перед очередным дворцом в огромном парке и не вышли из машины.

Перед нами были высокие тяжелые двери; они вели в гигантский зал, где горел камин, несмотря на то, что на улице было жарко. Окна выходили в парк, на потолке сверкала хрустальная люстра. Наши ноги утонули в мягких коврах. Но телохранители проводили нас в другую комнату, обставленную в европейском стиле по последнему слову интерьерной моды. Я обратила внимание на эксклюзивную стереосистему Pioneer и множество пластинок и кассет. Здесь даже был личный бар.

Я старалась открыто ничего не разглядывать. Это считалось неприличным. Только получив позволение сесть, можно было позволить себе обвести комнату взглядом.

Для юной девушки моего круга существовало много правил, и все я знала на зубок.

Мы с Фарьял ждали. Телохранители застыли у двери. Вскоре в комнате появился Саддам в сопровождении двух друзей. Он поздоровался со мной так, как подобает при встрече приветствовать уважаемую женщину, и скоро началась вечеринка, подобная тем, что мы устраивали в клубе. Забыв страх, я слушала музыку Элвиса Пресли и Пола Анки, пила колу и вдыхала аромат, идущий из сада через открытые на террасу двери. Мы болтали и смеялись.

Чуть позднее все ушли, оставив нас с Саддамом наедине. Я даже не заметила, как это произошло: слишком я была занята тем, чтобы убирать с моего тела руки Саддама. Теперь же он обвил рукой мою талию, распахнул дверь в другую комнату и втолкнул меня в спальню, всю в белом цвете. Посередине стояла огромная, устланная белоснежными покрывалами кровать, в центре которой лежала одна красная роза.

— Я хотел сделать так, чтобы понравилось европейской девушке, — сказал Садам. — Ну, как тебе?

Я не могла солгать. Все было безупречно. То, что он приготовил комнату специально для меня, казалось мне изысканным комплиментом. Все было выбрано ради меня: еда, компания, атмосфера, музыка, аромат. Стоило мне увидеть красную розу на белом покрывале, как все мысли словно улетучились. Я вошла в комнату девочкой, а вышла из нее женщиной, и я никогда не забуду ту ночь. Я словно пересекла границу между мирами.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: БиографииИздательство «Рипол классик»Лена Катарина СванбергПарисула ЛампсосСаддам Хуссейн